Страница 19 из 42
— Ты ваще понимаешь, что я твою жопу только что спасла?!
Маф похлопала глазами и спросила:
— Почему ты всё время называть меня глупый? Я же стараться и не до конца понимать ваш обычай...
Лапша замолкла.
Страх, злость, ревность, вина — всё клубилось внутри как яд.
Но вместо криков и воплей она взяла себя в руки и мысленно вспомнив себя пару лет назад и поставив себя на её место сказала:
— Ладно! Слушай внимательно, щас я тебе поясню за местный положняк...
И она начала рассказывать.
Про то, как устроены трущобы Вэйла.
Что нельзя верить улыбкам.
Что нельзя заходить в дома к незнакомцам.
Что люди здесь продают всё — еду, тело, услуги...
Что выживают не наивные, а осторожные.
Маф внимательно слушала.
Глаза её заблестели — не от слёз, а от постепенного офигевания от понимания того, в какой же заднице она оказалась.
Когда Лапша закончила, Маф тихо произнесла:
— Спасибо. Теперь я знать.
Она неловко протянула Лапше руку и та хоть и нехотя, но всё же пожала её и в этом рукопожатии было больше, чем в самой напыщенной речи.
Затем они пошли сквозь трущобы.
Две девчонки против огромного мира, который не хотел их, но в котором они собирались выжить.
***
Лапша и Маф сидели на крыше перекособоченной халупы, глядя на город, который бурлил жизнью под сереющим небом. Внизу кто-то ругался, кто-то смеялся — обычный день из трущоб.
— Ладно, — произнесла Лапша, вытянув ноги вперёд. — Теперь ты вроде как в теме. И кстати… ты как-то подозрительно быстро начала понимать вэйловский.
Маф, ковыряя ногтем ржавую жестянку, тихо ответила:
— А… ну, я дома изучать мистральский, атласский и менажерианский, так что у меня иметься опыт.
— Понятненько... — протянула Лапша, чуть прищурившись.
Маф замолчала, потом спросила:
— А вы с Картон давно знакомиться?
— Года два как. — Лапша зевнула. — Меня тоже штормом сюда принесло. Кораблекрушение, вся фигня. Он тогда один был и ошивался у Стены, а потом мы вдвоём начали жить в лодке. Вот и весь сказ.
— А вот вы говорить — "зима близко". Что в ней такой ужасен?
— О-о-о… — Лапша хмыкнула. — Когда дубак ёбнет, вот тогда-то ты сама всё поймёшь! Тут зимой люди мрут пачками. Особенно такие, как мы, без собственной хаты.
Маф задумалась.
— Понятный…
Лапша резко встала.
— Всё! Хватит болтать. Пошли лучше помогать фермерам. Может, пожрать дадут.
— А они не будут пытаться… ну… — Маф замялась.
— Да не-е-е! Эти нормальные...
Вскоре они перебирали картошку на складе — нехитрая, но надёжная работа. Лапша показывала:
— Смотри, вот эти в ведро. Видишь тёмное пятно? Это уже гниёт. Нормальные — в мешок.
Маф старалась, руки поначалу дрожали, но двигалась она аккуратно.
Рядом мужчина с женщиной ремонтировали стены своего подвала, меняя старые и забивая новые доски.
— У вас что, новенькая? — спросил седой мужик.
— Ага, — Лапша не дала Маф ничего лишнего сказать, выразительно посмотрев на неё и та поняла намёк.
Мужчина хмыкнул.
— Ну, раз она с вами, то она в хорошей компании.
Женщина кивнула.
— Картон вас в обиду не даст.
За работу им выдали большой пакет картошки — грязной, кривой, но в трущобах это было весьма неплохой оплатой.
На улице Маф спросила:
— А кто они?
— Да фермеры. Участок у них тут свой. Никто туда не лезет, так как ты наверное заметила, что у их сыновей есть оружие.
— А если кто попробует украсть картошка?
— Ну так все фермеры между собой связаны, так что они соберутся, найдут виноватых и руки-ноги переломают.
— Значит воровать у них опасный дело?
— Да, так что желающих это делать немного.
Они ещё немного прошлись, когда впереди раздались шум и крики.
Лапша и Маф переглянулись и побежали к воротам.
Караван возвращался.
Но не так, как уходили.
Вместо бодрых восклицаний — стоны.
Вместо бодрого шага — хромой топот.
Люди в окровавленном тряпье, помятых латах, с перевязанными руками и ногами.
Кого-то несли на носилках в мешках.
Женщины плакали, а мужчины молчали, утирая лица тыльной стороной ладони.
Лапша побледнела.
Маф стиснула кулаки.
В потоке людей в ворота вошли Жук и паренёк из его банды.
Оба - в окровавленных и потрёпанных шмотках.
Они держали носилки с мешком.
Из-под ткани торчали ноги — в черных кроссовках.
Точно таких же, как у Картона.
Лапша рванула вперёд, сердце стучало в висках, дыхание сбивалось, а руки тряслись.
— НЕЕЕЕТ! КАРТОН!!!
Она подбежала и сорвала мешок…
— А это кто...? — прошептала она.
— Лапша? — раздался голос за спиной.
Она обернулась.
Картон стоял весь грязный, измазанный кровью и страшно усталый — но живой.
Лапша бросилась к нему, вцепилась как клещ, впилась в его плечи, потом неожиданно для него начала колотить его кулачком:
— ТЫ ДЕБИЛ! ДЕБИЛ!!! Я УЖЕ ПОХОРОНИЛА ТЕБЯ В МЫСЛЯХ, ДУРАК ТУПОЙ! У МЕНЯ СЕРДЦЕ ЧУТЬ НЕ ОСТАНОВИЛОСЬ!!!
Он же растерянно и осторожно обнял её в ответ.
— Эй… эй. Всё нормально. Чего ты разоралась-то…
Жук оглянулся, фыркнул, но голос его дрожал:
— Валите уже. Тут другим не так повезло, так что не бесите...
Картон напоследок нагрузил хвороста и взвалил тяжёлый мешок с дровами на плечо.
Маф помогала тащить вязанку с ветошью, не жалуясь.
Лапша шла рядом молча с пакетом картошки в руках, но глаза у неё блестели от облегчения, будто с плеч рухнул огромный камень.
Он вернулся.
Живой.
Сегодня им повезло.
Но зима ещё даже толком-то и не началась...