Ставка на вылет

— Я справлюсь, — ответила, не будучи уверенной в своих словах, Кирилл, кивнул, вытащил из кармана телефон и вышел за дверь, оставляя меня одну.

Дрожащими руками сбросив с себя вещи, зашла в душевую кабину и включив воду, встала под струи воды, оперевшись руками о стену. Изнутри долбило по нервным клеткам, срывало, до физического озноба.

Я даже не услышала, как Кирилл вернулся, почувствовала его, лишь когда открылись створки душевой, и он шагнул ко мне. Обнял, прижимая меня спиной к своей груди.

— Я больше не вывожу, — произнесла сдавленно, принимая, признавая собственную слабость. Оказалось не такая уж я сильная, какой хотела казаться.

— Инга… — мягко, без нажима, тихим шелестом ласкающего голоса.

— Ты не понимаешь. Я на грани. Случись сейчас что-то еще, и я скачусь в истерику. Тупую бабскую истерику со слезами и воплями, — но он лишь прижал сильней, оставляя дорожку коротких поцелуев по моему плечу.

— Любая на твоем месте уже бы билась в истерике, а ты со мной разговариваешь, — и, отпустив меня, потянулся за гелем для душа, выдавив его на губку, начал мыть мою спину, руки, ягодицы.

— Кирилл… — дрожь все больше долбила тело, и я ничего не могла с этим сделать, не могла с ней совладать.

— Тш-ш, все хорошо, постарайся расслабиться.

Он вымыл меня будто ребенка, мягко, заботливо, не задавая больше вопросов, не произнося лишнего. А после, завернув меня в огромное, мягкое полотенце вынес на руках, усадив на стул в кухне. Натянув на себя лишь домашние штаны, открыл шкаф, достав от туда бутылку и пару бокалов.

— Пей, — Колесников поставил передо мной стакан и плеснул туда щедрую порцию коньяка.

— Не хочу.

— Тебе необходимо сбросить напряжение. Пей.

Несмотря на то что дрожь практически отступила, сил с ним спорить у меня не было, покорно взяв в руки стакан, сделала глоток, терпкая жидкость обожгла горло, заставляя закашляться, разливаясь, горячим теплом в желудке.

— Твоя рана. Надо обработать, — произнесла, отставив стакан, смотря на его руку, кровь сочилась, скупыми струйками и стекала по его руке.

— Аптечка в ванной, в тумбе, — ответил, покосившись на телефон, который снова выдал настойчивую трель, и он, приняв вызов, вышел на лоджию, по пути забрав со стола пачку сигарет.

Почему, как только мне начинало казаться, что все начинает налаживаться, жизнь снова подвозит мне очередную кучу дерьма? Сделав еще глоток из бокала, поднялась, прижимая к груди соскальзывающее полотенце, и направилась на поиски аптечки.

Сменив полотенце на халат Кирилла, прихватила все необходимое и вышла на лоджию.

Пока он разговаривал по телефону уже с третьим собеседником за последние двадцать минут, я обрабатывала и перевязывала его рану.

Отложив телефон, Колесников, дождался, пока я закончу, и привлек к себе, зарываясь пальцами в мои еще влажные после душа волосы, и мягко коснулся губами моих губ, осторожно, нежно, словно боялся, что могу отреагировать неадекватно. Но тонкие иголочки, болезненно колющие приятным тягучим онемением тут же прошлись под кожей, диссонансом всему произошедшему отзываясь жаром в теле.

Глава 28

Кирилл отстранился, заглядывая в мои глаза, нежно проведя костяшками пальцев по моей щеке.

— Отодвинешь свою ненависть к мужскому полу на сегодняшнюю ночь? — улыбаясь.

— Я просто была злая после разговора с отцом, который внезапно решил вспомнить, что у него есть дочь и твое упоминание Ильи было вишенкой на торте, — Колесников мягко улыбнулся, привлекая меня к себе одной рукой, оставляя короткий поцелуй чуть выше виска. А второй рукой вытаскивая из пачки очередную сигарету и подкурив, выпустил дым, смотря вдаль. Я тоже потянулась к пачке, закурила, греясь в его руках, отогреваясь от холода реальности, в которой мы оба существовали, разбавляя ее теплом.

— Мы с родителями жили в старом двухэтажном доме, — задумчиво произнес Кирилл, выпуская дым в сторону, — в тесной однокомнатной квартире, и я смотрел на новые красивые дома, и мечтал, чтобы мы жили там, там, где чистые просторные подъезды с лифтом, где каждая деталь, каждая мелочь говорит о том, что ты человек, а не биологический мусор. Мне тогда казалось, что дом, квартира — это тот самый показатель достоинства и человечности. Чуть позже, конечно, пришло понимание, что в реальности наличие дорогого и красивого жилья никак не коррелируется с человечностью и достоинством. Когда мне было лет одиннадцать, я начал собирать из спичек макеты домов, что-то сам придумывал, что-то брал из старых журналов и газет, найденных в дедовом гараже. И вот в один из дней, отец снова пришел бухой, а я не успел спрятать построенный дом, и он, разозлившись из-за очередной моей тройки по математике, бросил все мои спичечные домики в большую кастрюлю и поджог. Тогда, стоя посреди кухни, смотря на языки пламени, я отчетливо понял, что сильнейшую боль тебе могут причинить только родные люди, ибо они знают твои самые уязвимые места, знают, насколько для тебя будет болезненным их удар. Знают и делают. Поэтому я понимаю твою неприязнь к отцу и мужчинам, тяжело доверять, когда получаешь удар за ударом. Но от меня можешь не строить баррикады, — он затушил докуренную до фильтра сигарету в пепельнице и, проведя рукой по моим волосам, заправляя пряди за ухо, добавил: — Я с тобой честен.

Знакомая сталь в мягком бархате его голоса прозвучала твердо, давая мне гарантию, ставя невидимую печать. А мне в этот момент подумалось, что он первый, от кого их надо сейчас строить, ибо подобрался излишне близко, просочился в вены и под кожу и от его «удара» я уже не оправлюсь. Он это чувствовал, считывал, знал, именно поэтому озвучил, сотрясая остатки выстроенных мной стен.

— Твой отец он ведь не только сжигал твои макеты? — спросила, сглотнув, туша остатки сигареты и уводя разговор в сторону. Отчетливо ощущая, что за его небольшим рассказом кроется гораздо большее.

— Не только. Там много всего было, что подорвало мое доверие к нему. Есть дети, которые мечтали быть как их отец, а я хотел никогда не стать таким, как мой. Родители они как планка, у кого-то планка, до которой не дотянуться, а у меня планка, до которой лучше не опускаться.

— А мама?

— Мама — это женщина, ноги, которой я был готов целовать. Столько, сколько она сделала для меня и Игоря неизмеримо тому, что я успел ей дать, будучи взрослым. И тут я тоже тебя понимаю.

И в этот момент тьма стала родной, обволакивающей, окутывающей, теплой, ласкающей и прильнув, первая потянулась к его губам.

Отчего-то именно в этот момент до похолодевших вновь пальцев я ощутила, что до появления Кирилла была совершенно одна. И даже находясь рядом с близкими и родными, это леденящее душу одиночество никуда не уходило, оно лишь нарастало, крало силы, истончая сердце и разум. Я будто врала себе день за днем, что справляюсь, а по факту загоняла себя в яму самосожжения. И сейчас, чувствуя его губы, руки, тепло, дарящие железную уверенность, я дышала, жила и чувствовала наполную, до подступивших слез и кома в горле. Но животный страх сковывал вновь тело, сворачиваясь гадким клубком змей в солнечном сплетении, шептал, что это снова все ложь, обман, неправда. Гнала ядовитые мысли, что было сил, я устала подчиняться этому страху, устала оглядываться в ожидании удара в спину, мне нужна была передышка хотя бы на эту ночь, до утра, мне жизненно необходимы были эти часы, проведенные с верой, дабы дать своей душе пищу, дать силы дальше жить дальше в этом скотском мире, где взрывают машины и обстреливают людей только потому, что кому-то мало власти и бабла. Прижалась сильней, обхватывая руками его шею крепче. Губы по губам, и мое дыхание сорванное и хриплое, от переполнявших меня эмоций. Отстранившись, взял меня за руку и повел в комнату, чтобы, избавив от одежды, опустить на кровать и снова поймав губы поцелуем, дарить нежность и силу, наполняя меня, будто опустевший сосуд. Я терялась в собственных криках на смятых простынях, сгорая в его руках, утопая в нем и в той нежности и страсти, которой он казалось, исцелял поломанную часть моей души. Чем больше я отдавала, тем больше он брал и возвращал вдвойне, больше, чем я могла вынести.