Ставка на вылет

В его глазах бездна, темный лед, черное пламя, в моих — тьма и мрак. Мы созвучны, и взгляды сплетаются, растворяясь друг в друге, переплетаясь, соединяясь. Говорят, что верх гармонии — это сплетение черного и белого, инь и ян, теперь я знала еще одно сочетание…

Его руки касаются меня, скользят по спине, пальцами, цепляя молнию платья, расстегивая. Ладонями по плечам, чтобы ткань упала на пол. И губы по губам, кожа к коже. Захлестывало, до покалываний в сосудах. Запах его кожи, смешанный с парфюмом и нотками сигаретного дыма, пьянил, сводил с ума. Его руки по ягодицам, сжимая, обжигая своим теплом. Подхватил, заставляя обвить его тело ногами. Не разрывая поцелуй, опустился со мной на диван. Я сверху. Перед глазами пелена, марево, кожа горит, требуя еще больше касаний, прикосновений. Сводящая с ума жажда. Жажда, которой я не испытывала никогда рядом с мужчиной. И от этого становится страшно. Нестерпимо. Хочется отстраниться и одновременно хочется, чтобы он не останавливался, не отпускал.

Кирилл одним движением пальцев расстегивает мой бюстгальтер, отбрасывая его в сторону, и накрывает грудь теплой ладонью, и с моих губ срывается стон. Волна желания прокатывается по коже будоражащая, пленяющая. Щелчком расстегнута пряжка ремня, из кармана вынут презерватив. И я скользнула рукой вниз, накрывая его рукой и окончательно пьянея. Кирилл шумно втягивает носом воздух. Отводит мою руку, на мгновение, отстранившись, открывает зубами фольгированный пакетик и раскатывает резинку. Мое уже влажное белье сдвинуто в сторону, снова его губы на моих, и он, приподняв меня, медленно вошел. Мой сдавленный стон и пальцами в его плечи. Жар, разливавшийся волнами по телу, плавил мозг, внутренности, разум, я не справлялась, меня накрывало уже с первых его толчков. И каждый последующий, толкал к краю все сильней, стирая мир, размывая реальность, перекрывая воздух. Хват за волосы, но без агрессии, лишь для того, что бы жадно впиться в губы, скользнув языком по языку, и одновременно ударить снизу. Кровь вскипела до предела, скручивая мышцы до полосующего наслаждения, до вспышек перед глазами. Еще толчок, и меня унесло, разбило, разнесло миллиардом осколков. Я, вжимаясь в него, жадно хватала воздух, не контролируя ни тело, ни разум, ни реакции, ни душу. Он финишировал следом, я поняла это лишь по тому, с какой силой его руки сжали мои бедра. Замерли, приводя в норму дыхание, чувствуя, как медленно сходит оргазм. Насыщаясь этим моментом.

Возвращаться в реальность не хотелось. Кирилл не торопил, нежно прошелся пальцами по моим растрепавшимся волосам, и я, все так же лежа на его плече, не открывая глаз, прижалась губами к его шее. Он шумно выдохнул, и я почувствовала, как улыбка появилась на его губах.

— Если ты сейчас продолжишь, нас ждет второй раунд, — тихий бархат его голоса ощущался сейчас ласковым поглаживанием.

— Я не против, — теперь улыбалась уже я, открыв, наконец, глаза.

— Я тоже. Только резинку надо бы уже снять.

Тело было ватным, двигаться не хотелось, поэтому в душ пошла после него. Очередной раз отметила, что у Колесникова везде повышенное стремление к удобству, что на Фрунзе, что здесь, на Разина, его кабинеты были оборудованы душем, а в скрытых шкафах сто процентов найдутся сменные рубашки и другая одежда. В этом своем предположении я убедилась, когда вышла из ванной комнаты, завернутая в полотенце, сорвав поцелуй, мне протянули чистую, отглаженную, черную рубашку. Скинув полотенце, набросила ее на голое тело, отмечая, что на столе уже стоит бутылка виски и бутылка красного вина, а также пара бокалов.

Как понимаю, наш вечер еще не закончился…

Колесников отошел к приоткрытому окну, и, вытащив из пачки сигарету, закурил, кроме брюк, на нем ничего не было и меня снова штормило при виде его тела. Никогда не была падка на красивые мужские тела, да, это эстетично, красиво, но на этом все, а тут же хоть за платочком беги слюни подтирать. Подошла ближе, вставая рядом с ним, тоже закуривая.

— Почему ты развелась? — неожиданный вопрос от него, но во взгляде читалось, что задан не тупо завести хоть какой-то разговор.

— Это долгая история, — усмехнулась, делая очередную затяжку, выпуская дым, — если кратко, то он хотел воспитать меня под себя, а под себя получилось только обосраться. — Еще затяжка, и стряхнув пепел, добавила: — Абьюз, манипуляции, газлайтинг. Все эти модные словечки сейчас, я прочувствовала на своей шкуре. Он хотел, чтобы я посветила всю себя семье, заботе о нем и его маме, а еще родила ему парочку детей где-то между варкой борща и стиркой его трусов. Моя работа никак не вписывалась в его мироустройство семьи. Поэтому и ушла тогда от Рыбакова. — Колесников бросил на меня недоуменный взгляд. Из серии: «Что серьезно? Ты совсем дура? Я думал, ты умней». — Виталичка оказался манипулятором уровня «Бог», его бы таланты, да на политической арене, цены бы не было. — Последняя затяжка сигаретой и затушила в пепельнице. — Поэтому в брак больше не верю. — Захотелось вина. Бокал залпом. Не думала, что этой ночью мне придется вспоминать ублюдка Сомова.

— Как и в мужчин? — произнес так, что не было понятно, утверждение это или вопрос. Но попал в любом случае прямо в цель.

— Когда все детство видишь бухающего ничтожного папаню, когда мужик, которого ты полюбила и за которого вышла замуж, оказывает мудаком, когда ты смотришь на своего брата и видишь, что он изменяет своей беременной жене, есть ли шанс верить? Я не знаю примера «достойного мужчины», не видела его в природе. Это как с загадочным йети: кто-то, говорят, встречал, но никем не доказано его существование.

На душе почему-то стало тошно, Колесников, сам не понимая, нащупал самую болезненную точку.

— Прости, если вдруг обидела, — произнесла на всякий случай, вдруг примет на свой счет.

Снова потянулась к пачке сигарет, но Колесников, докурив, накрыл мою руку своей и нежно приподняв пальцами мой подбородок, посмотрел в глаза, по телу очередная волна дрожи, а он, склонив голову, нежно накрыл мои губы поцелуем.

— Вино? Виски? Коньяк? — спросил, отстранившись, все еще держа меня в своих руках, — Выбор тут небольшой, к сожалению. Бар не держу.

— Вино. Я вообще не видела, чтобы ты пил, — это была правда, за все время я не видела Колесникова с бокалом, хотя поводов у него было хоть отбавляй. Даже всадник на днях трепался по телефону, договариваясь с кем-то распить бутылку рома вечером.

— Я это делаю очень редко и в очень малых дозах, — он отошел к столу и наполнив бокалы, протянул один мне.

— Не можешь отпустить контроль? — спросила, занимая одно из кресел, поджимая под себя ноги.

— И это тоже. Отец сдох от алкашки, — очередное откровение было неожиданным. Весь образ Колесникова был сложен так, что его было легко принять за отпрыска богатых, ну или хорошо обеспеченных родителей, который просто успешно продолжает множить родительский капитал. Даже Игорек со своей зависимостью вполне вписывался в это.

— Боишься, что можешь повторить сценарий?

— Все чего-то боятся, и я не исключение, — он повел уголком губ, опускаясь в свое кресло за столом. — Единственное, что я знаю, что наши слабости делают нас уязвимыми, слабыми и безвольными. Я же предпочитаю контроль, силу и право влиять на свою жизнь.

— Слабости делают нас людьми.

— Ты думаешь, остается что-то людское и человечное в пропитом насквозь существе или в торчке, который думает лишь о том, как достать очередную дозу? Человек — это прежде всего сознание, с нормами морали, правом выбора, ценностями, догмами и прочим набором. У этих психика деформированная, сознание личности уничтожено, стерты границы. Там лишь остается оболочка, но внутри человека уже нет. Знакомый нарколог, что помогал вытащить мне Игоря, когда зашла речь о нашем отце, как-то сказал замечательно емкую фразу: «хуже печени алкоголика только его мозг». Емко и точно. И я с ним согласен. — В тоне его голоса слышалась сталь. Озвученное им было столпом, убеждением, которое не подлежало критике, ибо подтверждение им уже было найдено.