Страница 2 из 17
Перрон №3
Поезд стоял, тяжело дыша перегретым металлом, выпуская из-под днища клубы сероватого пара. Красно-белые вагоны с облупившейся краской – те самые, "магистрали", что возили людей еще при Брежневе – теперь выглядели как старые фронтовики на параде в чужом времени. На их боках криво красовались новые наклейки «РЖД», а ниже – яркая реклама «МММ», будто боевые награды, замененные дешевыми побрякушками.
Ефим Карпович остановился, давая передохнуть своему сердцу, и нащупал в кармане пиджака билет. Пальцы, когда-то ловко собиравшие сложнейшие приборные панели, теперь с трудом разворачивали хрустящий листок. Он прищурился, разбирая цифры – зрение уже не то, да и очки запотели от непривычной для августа жары.
"Вагон 7, место 38" – те же цифры, что и в том памятном 1956-м, когда он ехал поступать в Московский политех. Только тогда билет стоил 12 рублей, а не... Он взглянул на чек – тридцать две тысячи восемьсот. Целый месяц пенсии. "Зато сидячее", – горько усмехнулся он про себя, вспоминая, как тогда, в молодости, шестнадцать часов стоял в переполненном вагоне, но это никого не смущало – все были молоды, все ехали строить будущее.
Ноги подкашивались, будто ватные – после того инфаркта в прошлом году он ходил, как матрос на палубе штормящего корабля. Каждый шаг давался с усилием, будто сапоги были налиты свинцом. "Точно как тогда, в 43-м, когда с отцом тащили санки с дровами через весь блокадный Ленинград", – мелькнуло в голове.
Он остановился, опершись на влажный металл вагона. Ладонь ощутила шершавую краску, отколовшуюся под пальцами. Где-то здесь, на этом самом месте, в 68-м он целовал Лидочку перед ее отъездом в командировку. Тогда вагон был синим, с золотой полосой, и пахло свежей краской, а не затхлостью и табачным дымом, как сейчас.
Из динамиков хрипло прозвучало: "Осталось пять минут до отправления". Голос был какой-то... ненастоящий. Не тот уверенный баритон советских лет, а какой-то надтреснутый, будто и ему, как всему вокруг, было не по себе в этом новом времени.
Сделав последнее усилие, Ефим Карпович поднялся по ступенькам. Сердце бешено колотилось, напоминая, что оно уже не железное, как раньше. "Ничего, – подбодрил он себя, – всего-то восемь часов пути". Всего-то... Когда-то он и не замечал этой дороги. А теперь она казалась последним маршрутом в его жизни.