Страница 4 из 5
— Хьюго? Ты сейчас серьезно? — его голос дрожал от возмущения. — Да у тебя каждый второй день «балка» какая-то находится! Может, мне наконец-то сходить, поговорить с этой «балкой»?
— Оттис, — тихо, но твердо сказала Руби. Всего одно слово, но в нем был целый спектр смыслов: «Остановись. Он не хочет говорить об этом».
— Ну что Оттис?! — Он крикнул так громко, что где-то вдалеке вспорхнула птица. Руби потупила взгляд, а друг сердито перевел взгляд на меня. — Мне нужно знать, что мой лучший друг не лежит каждый вечер с разбитой мордой! Мне нужно знать, что ты можешь прийти ко мне и сказать: «Оттис, помоги»! Но ты не приходишь. Ты отгораживаешься. Словно мы тебе чужие.
Его слова ударили больнее, чем любая оплеуха отца. Я стоял, опустив голову, не в силах выдержать его взгляд.
Оттис замер, его грудь тяжело вздымалась. Он резко развернулся и с силой швырнул камень в сторону ближайшего дерева.
— Черт! — выдохнул он. — Делайте что хотите! Я пошел.
Мы с Руби переглянулись, вздохнули и пошли следом за ним. В конечном итоге никому из нас нельзя опаздывать на работу.
Мы шли к пристани в гробовом молчании. Оттис брел впереди, его плечи были напряжены, хвост волочился по пыли. Руби шла рядом со мной, и иногда ее плечо слегка касалось моего – безмолвное напоминание: «Я здесь. Я с тобой». Но сегодня даже ее молчаливая поддержка не могла растопить лед, сковавший мое сердце.
[•••]
Пристань «Омут» встретила нас привычным зловонием и хаосом. Она была сердцем нашей деревни – старым, изможденным, но все еще работающим сердцем. Длинные, прогнувшиеся под весом лет деревянные пирсы уходили в мутную морскую воду. Полуразвалившиеся склады с прохудившимися крышами стояли вдоль берега, словно пьяные стражники. Воздух здесь был насыщен едким коктейлем запахов: соленой морской воды, гниющие водоросли, смола от старых досок и, конечно, рыба. Всепроникающий, густой, тошнотворный запах рыбы, который въедался в шерсть, в одежду, в самые поры, становясь частью тебя.
Для нашей троицы это место было и проклятием, и спасением. Пристань была единственным местом в глухой деревушке, куда их, подростков, соглашались брать на работу без особых требований. Я трудился здесь по приказу отца. Лекс считал, что сын должен «знать свое место», а заработанные тяжелым трудом деньги тратились на очередную порцию выпивки. Оттис же копил по собственному желанию – он грезил о будущем, которое хотел построить своими лапами. Руби, чья семья была чуть зажиточнее, могла бы и не работать, но приходила на пристань каждый день – просто чтобы побыть рядом с друзьями, чтобы составлять нам компанию в нелегком труде. Она не таскала тяжелые телеги – ее хрупкие плечи не выдержали бы такой нагрузки, – а занималась фасовкой улова и уборкой, стараясь сделать общую долю чуть светлее.
Роланд, вечно недовольный старый кот, уже ждал нас, постукивая когтем по деревянному причалу.
— Опоздали на семь минут! — проворчал он. — Из вашей оплаты вычту. Берите телеги, работа сама себя не сделает.
Работа началась – тяжелая, грязная, однообразная. Я вгрызся в нее с какой-то отчаянной яростью, пытаясь физической болью заглушить душевную.
Скользкая, холодная, отвратительная рыба. Сельдь, окунь, щука с тусклыми, застывшими глазами. Я хватал покрытые слизью тушки, и каждый раз меня передергивало от омерзения. Этот запах, липкая чешуя на лапах, ощущение холодной, мертвой плоти – все это вызывало у меня лишь тошноту. Я наваливался на тележку, чтобы сдвинуть ее с места, и тащил по шатким, скользким мосткам, чувствуя, как напрягается каждая жила. Не мог я смотреть на рыбу без содрогания – ее вид сразу же возвращал его сюда, к этим вонючим трюмам и ощущению безысходности. Каждый мускул моего тела горел, дыхание сбивалось. Это была тяжелая работа, но она была простой, понятной и хоть как-то помогала заглушать внутреннюю боль, ту, что разъедала изнутри. Скользкая, холодная рыба, пронизывающий запах, усталость, въедавшаяся в кости – все это было предпочтительнее тишины, повисшей между мной и Оттисом.
Я украдкой наблюдал за друзьями. Руби трудилась методично и аккуратно, ее движения были выверенными и экономичными, будто она рассчитывала каждое свое действие. Она раскладывала рыбу по ящикам, подметала чешую, и ее спокойное присутствие немного смягчало гнетущую атмосферу каторжного труда.
Оттис же работал методично, но в каждом его движении читалась сдержанная ярость, которую тот выплескивал в действие. Он работал сломя голову, рыча на непослушную тележку, пиная колесо, когда оно застревало.
Я отвел взгляд и больше не решался на него смотреть. Все оставшееся время мы так и провели, избегая смотреть друг на друга, словно стали чужими.
Во время очередного рейса моя тележка с грохотом застряла в щели между досками. Я уперся в нее плечом, пытаясь вытолкнуть, но колесо будто вросло в гнилое дерево. Раздраженно фыркнув, понимал, что придется выбираться из пряжки, чтобы вытолкнуть телегу. Однако не успел этого сделать, как ко мне подошел Оттис.
— Дай-ка, — сказал он все еще хмуро, подойдя с другой стороны. Он не смотрел на меня, упираясь в тележку спиной. В этот момент я начал толкать телегу вперед и в конечном итоге мы вместе вытолкали ее.
— Спасибо, — хрипло выдохнул я, все еще ощущая себя провинившимся котенком.
— Не за что, — отозвался Оттис, и в его голосе уже не было злости, лишь тяжелая, знакомая усталость. Он прошел дальше, к следующей корзине, его спина была напряжена, будто он нес на плечах не рыбу, а весь груз нашей утренней ссоры.
Я стоял, чувствуя себя последним подлецом, когда ко мне бесшумно подошла Руби. Она не просто приблизилась — она появилась, как всегда, в самый нужный момент, словно чувствуя нависшую между мной и Оттисом тоску.
— Хьюго, — ее голос был тише шепота ветра, но ясно слышным сквозь шум пристани. Она не смотрела на меня, а наблюдала за Оттисом, который яростно швырял сельдь в тележку. — Посмотри на него.
Я посмотрел. Оттис работал с каким-то саморазрушительным упорством, будто хотел физической болью в мышцах заглушить другую — от обиды и беспомощности. Я заметил это еще раньше, но старался не придавать этому особого значения.
— Он не злится на тебя, — продолжила Руби, наконец повернув ко мне свои большие, спокойные разного цвета глаза. В них не было упрека, лишь глубокая, утомленная печаль. — Он злится за тебя. А еще — на себя. Потому что стоит здесь, в двадцати шагах, и не может ничего изменить.
Она сделала маленькую, почти незаметную паузу, давая словам просочиться в сознание.
— Ты говоришь, что не хочешь впутывать нас в свои проблемы. Но, закрываясь, ты впутываешь нас в худшее — в неведение. В догадки. В страх, что однажды мы опоздаем. — Она мягко коснулась моей лапы. Та была холодной от воды, но прикосновение жгло. — Он для тебя почти брат, Хьюго. И ему нужна правда. Оттис просто хочет знать, что а тобой все будет в порядке.
Она отпустила мою лапу и легонько подтолкнула в сторону Оттиса.
— Иди. Дай ему шанс снова почувствовать, что он может тебе хоть чем-то помочь. Хотя бы выслушать. Иначе эта трещина между вами... она будет только расти.
В ее словах не было приказа. Была лишь безжалостная, кристальная ясность. Она видела самую суть, как всегда. Она понимала, что моя ложь о балке была оскорблением не только для них, но и для нашей дружбы. Что мое молчание — это стена, и с каждым днем она становится выше.