Покоряя небеса

Глава 1. Два неба

Говорят, небо над Флансвэллом — самое красивое в мире. Оно никогда не бывает пустым: с самого рассвета и до глубокой ночи его прорезают стаи летунов, чьи отточенные движения заставляют толпу замирать в восхищении. Они не просто летали — они озоряли небеса одним лишь своим присутствием, рисуя в вышине живую, дышащую поэзию полета! Столица гудела, как гигантский радостный улей: звонкие возгласы зрителей, торопливые шаги дельцов и сводки дикторов, не умолкавших ни на секунду. Здесь, казалось, даже воздух был заряжен амбициями, а счастье не просто возможно — оно было неизбежно, как восход солнца над высокими шпилями.

И ритм всей этой великолепной жизни задавали именно гонки. Они являлись для Флансвэлла не просто частью этого мира. Они и были всем миром.

Гонки для жителей столицы не просто спорт — это был сильнейший двигатель экономики, где решались судьбы многих. На биржах курсы акций взлетали и обрушивались в пропасть в такт победам и поражениям знаменитых летунов. Огромные вывески и множество плакатов разглашали о каждом значимом событии, связанным с этой сферой. А имена действующих чемпионов знал каждый котёнок, мечтавший когда-нибудь парить под салютом из конфетти и восторженных криков.

Но как бы мне не хотелось омрачать описание столь превосходного места, моя история начинается далеко не в столице, которую я наверняка сравнил бы с раем.

Но что поделать? Я не выбирал где и в какой именно семье мне рождаться. Жизнь распорядилась сама.

Меня зовут Хьюго. И я родился совершенно под другим небом: серым, низким, словно придавленным к земле тяжестью собственной безнадежности. Оно висело над рыбацким поселком под названием Нижние Ключи, затерянном где-то далеко от того мира, о котором я грезил ежедневно.

Мой дом — если это конечно можно было назвать домом — был старым, покосившимся строением на самой окраине. Ветер свободно гулял по его щелям, а единственным местом, где мне хотя бы иногда удавалось остаться наедине, был чердак.

Он являлся моей тайной вселенной, моим святилищем. Под низким потолком, затянутым ковром пыльной паутины, хранились мои сокровища. Не алмазы и не золото, а нечто более ценное. По крайней мере так считал я.

Это были старые, уже пожелтевшие от влаги газеты со сводками гонок, которые мне только удавалось урвать у заезжих торговцев. Добыть их было сродни подвигу.

Представьте: таскать целый день тележки с вонючей рыбой, от которой меня уже воротит, чтобы горсть заработанных монет тут же изъяла грубая лапа отца — всё ради очередной порции отравы, что медленно превращала его в злобное подобие того летуна, каким он когда-то был. Утаить от него хоть немного на еду уже было большим риском. А потратить хоть грош на свежий тираж с новостями из Флансвэлла? Это было бы непростительной роскошью, предательством собственного выживания.

Поэтому я был бесконечно благодарен Руби и Оттису. Мои друзья, моя опора. Они приносили мне купленные на свои деньги газеты и я впитывал каждую строчку. Так я оставался на плаву, так я знал, что мой кумир, «Золотой Ворон», все так же незыблемо парил на вершине.

Каждая новая его победа отзывалась во мне странным эхом — будто это я сам, преодолев немыслимое сопротивление, первым пересекал финишную черту. По моим жилам разливалось пьянящее чувство, горьковато-сладкий коктейль из восторга и зависти. Оно было тем топливом, что не давало мне окончательно потонуть в трясине отчаяния. Оно держало меня на плаву, когда все вокруг пыталось утянуть на дно.

Мой взгляд неизменно находил главную реликвию моего тайника — постер. «Золотой Ворон» в своей первой победоносной позе. Бумага выцвела, края истерлись и были заботливо подклеены, но энергия, застывшая в том вираже, была все так же могущественна. Именно тогда, с этой самой гонки, все поняли: в небе появилась новая сила, метящая в вечность. И с каждым взлетом он лишь утверждал свое право быть первым.

На чердаке, среди этого хлама, пахнущего древесной трухой и старыми мечтами, я был королем. Я закрывал глаза, и скрип балок превращался в рев трибун, а свист ветра в щелях — в свист воздуха под моими крыльями. Я мчался в самой гуще гонщиков, плечом к плечу с Золотым Вороном, чувствуя, как мышцы горят, а сердце готово выпрыгнуть из груди. И я побеждал. Легко и закономерно, как дышал.

Благо подобными ощущениями я не был обделён и тоже участвовал в местных гонках. Да, даже здесь, в Нижних Ключах, где небо было низким и серым, мы пытались подражать нашим богам. Наши «гонки» были жалкой пародией — без правил, без трасс. Но адреналин, выжимавший крик из легких, был самым настоящим. В эти мгновения я почти не чувствовал тяжести на своих крыльях. Почти.

Мы срывались с условного старта, как стая испуганных птиц, поднимая тучи пыли. Крики, смех, отчаянные взмахи крыльев — всё сливалось в единый гулкий кавардак.

И я всегда был первым.

Здесь меня прозвали «Чёрным Вороном». Поначалу с насмешкой, мол, парень слишком серьёзно всё воспринимает. Но вскоре это прозвище стало звучать с оттенком уважения, почти страха. Я был тенью, которая неизменно оказывалась впереди. Я чувствовал каждую воздушную струю, каждый завихренный поток, будто моё тело было настроено на самую душу ветра. В эти минуты я не был жалким сыном пьяницы, потерявшим все на этих гонках. Я был тем, кем должен был стать. Я был тем, кем восхищался.

— Ворон впереди! Опять! — доносился сзади чей-то взволнованный крик.

Я не оглядывался. Я вжимался в воздух, делал резкий доворот вокруг верхушки нашего маяка и устремлялся обратно. В эти секунды я забывал всё: и голод, и усталость, и горечь, подступавшую к горлу при мысли о доме. Я был свободен. Я был быстр. Я был непобедим.

— Сегодня Черный Ворон снова сделал всех вас! — выкрикивал я, торжествующе приземляясь на пыльную землю у старого дуба, служившего нам финишной чертой. Мои легкие горели, а крылья приятно ныли от напряжения. Сзади, запыхавшиеся, подкатывали остальные. В их глазах читалось знакомое сочетание досады и восхищения.

Эти воспоминания были такими яркими, что казалось, будто я всё ещё там, а не здесь, на этом пыльном чердаке. Я медленно открыл глаза. В нос снова ударил запах старого дерева и затхлости. В лапах по-прежнему лежала потрёпанная газета, а перед глазами я держал тот самый, выцветший от времени постер. «Золотой Ворон». Улыбка на его морде была всё такой же победоносной, а моя — уже нет. Я провёл когтем по газетному листу, по строчкам, рассказывающим о его очередной победе. Как бы мне не нравилось представлять себя победителем, всоминать о своих достижениях в Нижних Ключах, я всегда возвращался в реальность. И каждый раз разочаровывался. Здесь, в тишине, мои триумфы были лишь тенями, призраками, которые не могли согреть.

И тут тишину разорвало.

Мои грезы прервал знакомый, леденящий душу звук — тяжелые, заплетающиеся шаги по лестнице. Я замер, стараясь не дышать. Взгляд в панике забегал по разложенным газетам, по плакату. Спрятать? Уже поздно. Звуки на лестнице становились всё ближе, громче, неумолимее. Я застыл, как мышь под взглядом совы, бессмысленно сжимая в оцепеневших лапах номер с репортажем о последней гонке. Все что удалось сделать — запихнуть свой драгоценный постер Золотого Ворона подальше.

На чердак, заполняя его собой, поднялся Лекс. Его когда-то гордая осанка летуна сменилась на вечную сутулость, а в глазах плескалась мутная озлобленность.