Страница 2 из 5
— Опять ты в этой норе без дела околачиваешься? — прозвучал хриплый голос, от которого кровь стыла в жилах.
Я сделал вид, что не замечаю его раздражения, отведя взгляд к запылённому окошку. Спокойствие, которое я пытался изобразить, было лишь тонкой плёнкой, под которой бушевало море страха. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже внизу.
— Если пришёл за деньгами, то напрасно, — произнёс я, тщательно подбирая слова. — Ты забрал всё, что было, в прошлую пятницу. А новых выплат от Роланда я ещё не получал.
— Вранье! — он рывком сократил расстояние между нами, и волна перегара ударила в ноздри. — Ты снова хочешь присвоить деньги себе!
Именно тогда я совершил роковую ошибку — инстинктивно отодвинул крыло, пытаясь лучше прикрыть ящик. Неуклюжий жест, выдавший всё разом.
Зрачки его сузились, а взгляд, острый и цепкий, уловил это движение.
— В сторону! — Прорычал он с такой тигриной яростью, что инстинкт заставил меня отпрянуть самому, давая ему проход.
И тогда он увидел. Увидел все то, что я так долго прятал от него. Все внутри меня сжималось. Сцепив зубы, мне оставалось только стоять и ждать своего приговора. Отец же молчал. И только сбитое дыхание выдавало его злобу.
—Я ведь говорил тебе выбросить это барахло! — Слова сорвались с его губ отравленными стрелами. На его морде застыла гримаса, словно он касался чего-то мерзкого. — Думаешь, пыль с этих бумажек сделает тебя одним из них? Считаешь, что примут в свои ряды выкормыша из Нижних Ключей?
В горле застрял ком. Голос, предательски сорвавшись, выдавил наружу накопившееся:
—Они бы приняли! Если бы ты... если бы ты позволил расправить мне крылья! Ты же тоже летал! Почему я не могу даже попробовать?!
Морда Лекса исказилась, будто от физической боли. Упоминание прошлого всегда действовало на него, как удар хлыста.
— Потому что всё это — ложь! — его рык заглушил завывание ветра в развалинах нашего дома. — Дурацкие сказки для таких же слепых котят, как ты! Мы — отбросы, Хьюго! Грязь, которую счищают с когтей те, кто наверху! Пора бы тебе выучить это простое правило и заняться наконец-то чем-то дельным.
В ушах стоял оглушительный гул. Я проклинал себя за эту вспышку слабости. Промолчи — отделался бы парой оплеух и ледяным молчанием. Но было поздно. Его цепкие когти уже впились в пачку пожелтевших газет.
— Верни! — крик вырвался сам собой, и я бросился вперёд, охваченный слепым отчаянием. — Это моё!
— Здесь нет ничего твоего! — Лекс фыркнул, и грубый толчок его лапы отшвырнул меня, как котёнка.
Я отлетел, больно ударившись основанием крыла о какой-то косяк. Острая, знакомая боль пронзила тело, заставив сжаться. Сверху донёсся его хриплый смешок.
— Видишь? Летаешь ты превосходно. Прямо вниз. В точности, как твой старик.
Он с театральным наслаждением, не сводя с меня глаз, начал рвать газеты. Медленно. Клочья бумаги с улыбающейся мордой Рудольфа — моего кумира — посыпались на меня, как снег позора. В висках застучало. Ярость, горькая и недетская, поднялась из самой глубины, сжигая стыд и боль.
Я поднялся на дрожащих лапах, чувствуя, как злость переполняет меня, и прорычал ему вслед, вкладывая в слова всю накопившуюся ненависть:
—Я никогда не стану таким, как ты! Это ты... только ты своим вечным нытьем и злобой втаптываешь нашу семью в грязь! Ты сломался и сдался, а теперь не даешь взлететь мне, потому что боишься! Боишься, что я смогу! Да ты просто ты мне завидуешь! Завидуешь, что у меня ещё есть крылья, а ты свои давно променял на выпивку!
Отец развернулся молниеносно, с той самой скоростью, о которой ходили легенды. Я даже не успел моргнуть, прежде чем его лапа с блеснувшими когтями обожгла мою морду. Голова с силой дёрнулась в сторону.
— Заткнись, щенок! — его голос хрипел, прорываясь сквозь ярость. — Виноват здесь только Рудольф! Это «Золотой Ворон» украл моё место под солнцем! Это он подрезал мне крылья и столкнул в грязь, обрекая нас на эту жалкую жизнь! А ты... ты, как последний дурак, преклоняешься перед ним!
Он тяжело дышал, его могучие крылья, когда-то гордость небес, а ныне обвисшие и неопрятные, нервно вздрогнули. В его глазах, помимо гнева, на мгновение мелькнуло что-то ещё — старая, незаживающая рана. И в этом взгляде я внезапно с ужасом осознал, что его ненависть — это всё, что у него осталось. И он никогда не отпустит её.
— Наше место — здесь! — его голос сорвался на хриплый шепот, но от этого слова прозвучали не слабее, а лишь ядовитее. — В грязи Нижних Ключей. И главное — подальше от столицы. Смирись с этим, Хьюго. Только сунься в Флансвэлл, и они сразу увидят в тебе сына "того самого Лекса-Неудачника"! — Он ткнул тяжелой лапой в мою грудь и с самодовольным выражением фыркнул— Мое клеймо и на тебе тоже. Его не смыть как не пытайся. Так что летать... — он горько усмехнулся, обводя взглядом наше убогое жилище — летать нам не дано.
С этими словами он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Из щели тянул холодный, влажный ветер с болот. Я замер, прислушиваясь к затихающим шагам — тяжелым, увязающим в грязи, будто навсегда прикованным к земле.
Тишина, наступившая после бури, была оглушительной. По моей морде, от рассеченной брови и до самого подбородка, медленно стекала струйка теплой крови. Ее солоноватый вкус примешался к вкусу пыли и поражения. Но странным образом боль притупилась, а жгучий стыд отступил, сменившись чем-то твердым и холодным.
И тогда я наконец-то отмер, а затем поднял голову, посмотрев в дверной проем, откуда как раз исчезла фигура отца.
— Нет, — прошептал я так тихо, что это был даже не звук, а лишь движение губ. Я говорил это не ему, а себе. — Не дано летать тебе. А я... Я сделаю это.