Сквозь стерильное стекло

— Да я не в обиду, сестра. Просто интересно, — он зевнул, медленно повернулся к окну. — Тут всё тихо было, скучно. А тут — бах, и доктор с киношными фразами.

— Можешь не верить, — тихо сказал Демьян, — я просто делаю, что умею.

— Умеете, это точно, — Алексей скривился в улыбке. — Но вы не просто умеете, вы будто заранее знали, что будет. Наши врачи стараются, но вы — как с инструкцией.

— Не драматизируй, — резче, чем собирался, бросил Демьян. — Я не волшебник.

— Да я не обвиняю. Просто… — Алексей пожал плечами. — Тут каждый новенький — под микроскопом. Мало ли кто за кем пришёл.

Анна остановилась, посмотрела сперва на Алексея, потом — долго, пристально, на Демьяна. В комнате стало тише. В воздухе — тревога и ожидание.

— Алексей, — тихо сказала Анна, поправляя одеяло на соседней койке. — У тебя жар. Помолчи, а?

— Да я ж тихо, не крик, — он усмехнулся, бледная улыбка таяла на губах. — Просто если человек не свой, ему тут тяжко. Вон тот, из третьей палаты, новенький, неделю не протянул — не с болезнью, с режимом. Всё делал не по правилам. Слишком умный был. Ну, и… всё.

Демьян медленно подошёл ближе, остановился у изголовья.

— Ты чего хочешь сказать?

— Ничего. Просто болтаю. От жара, может. Не пугайтесь, доктор. Я ж не стукач.

— А кто тут не стукач? — бросил Демьян тихо, устало.

— Ну… — Алексей пожал плечами. — Кто вовремя не успел.

Анна тяжело вздохнула, повела плечом.

— Заткнитесь оба. Он жив — это главное. Если кому-то тут не нравится, как его спасли — дверь там.

— Да мне нравится, сестра, — Алексей вяло откинулся назад, натянул одеяло повыше. — Только я замечаю. Не все говорят, а я говорю. Вот и всё.

— Не все говорят — потому что боятся, — тихо сказал Демьян, не отрывая взгляда от тусклого окна.

— А вы не боитесь? — Алексей, уже без улыбки, уставился в потолок.

Молчание затянулось. В дальней части палаты кто-то глухо закашлялся, по полу капнула вода, за стеной глухо рычал мотор.

— Боюсь, — наконец выдохнул Демьян. — Только сейчас не это важно.

— Ну, тогда вам тут долго не жить, доктор, — откинулся на подушку Алексей, глаза полуприкрылись. — Здесь важно — всегда.

Анна стояла у окна, спиной к ним, смотрела на шторы, где тень от фонаря дрожала, как огонёк на ветру. Демьян поймал её взгляд, потом снова перевёл глаза на Алексея.

— Ты болтаешь слишком много, — сказал он, и голос звучал глухо.

— А вы — слишком мало, — отозвался Алексей, даже не поворачивая головы.

Пауза снова растянулась: только дыхание больных, стоны, вода, приглушённый гул машин за стеной. Демьян медленно опустился обратно на табурет, уткнулся взглядом в свои руки.

Алексей больше не говорил. Но его глаза не закрывались — цепкие, тёмные, они следили за каждым движением.

Анна, сжав тряпку в кулаке, не сводила взгляда с миски, будто там можно было спрятать то, что не хочется видеть.

— Вы так уверенно действовали, — её голос был ровный, но чуть глухой. — Как будто не в первый раз. Хотя по бумагам вы тут два дня.

— Не в первый, — Демьян тихо склонил голову, взгляд у него был усталый, тяжёлый, но спокойный. — Просто… приходилось.

— Где приходилось? — она подняла глаза, на секунду будто проверяя, не врёт ли.

— Я не похож на районного? — он чуть склонил голову набок.

— Не похожи, — с лёгким смешком подтвердила она. — У нас тут либо старички, либо… под кого-то. Вы — не отсюда.

— Я и не из районных.

— А из каких?

— Из других.

Анна тихо фыркнула, губы растянулись в невесёлой улыбке, как будто из‑за неприятного запаха.

— Что, секретно?

— Вы же тут живёте, — он устало развёл руками. — Тут всё секретно.

Она опустилась на табурет, усталое движение, руки потерла — кожа сухая, костяшки в пятнах крови, старая мозоль на большом пальце. Похоже, здесь кровь не смывают до конца никогда.

— Тут никто не спрашивает прямо, — сказала она задумчиво. — Но все смотрят. И помнят. Особенно если кто-то вдруг стал слишком полезным.

— То есть, лучше притвориться идиотом?

— Лучше притвориться уставшим. Это у нас не вызывает подозрений.

— А вы не притворяетесь, — сказал Демьян негромко. — Вы просто уставшая.

Она криво усмехнулась, быстро убрала с лица прядь волос — машинально, как если бы хотела вспомнить себя прежнюю, до всего этого.

— А вы… — она чуть сжала губы, долго выбирала слова, — вы говорили, как будто точно знали, что делать. Не «может, попробуем», а прямо: «давление падает, вводите это». У нас так не учат. В училище максимум — на фельдшера, и то через формалин.

— Я давно учился, — его лицо почти не менялось. — В другой системе.

— В другой?

— В другой. Не лучше, не хуже. Просто… дальше по времени.

Она долго молчала, внимательно вглядываясь в него. Тени от лампы плясали по её щеке, морщина легла в уголке губ.

— Вы правда… — Анна качнула головой. — Ладно. Неважно. Звучит как бред, но тут уже не поймёшь, где бред. То, что у нас происходит — это ведь тоже не по учебникам.

— Это вирус, — ответил он тихо. — Его след. Или начало.

— А что вы тогда тут делаете, если знали? Почему не уехали?

— Не могу.

— Почему?

— Потому что если я уеду — никто не останется. И всё повторится.

Анна вскинула взгляд, поймала его глаза. Несколько секунд в палате не было ничего — только напряжённое молчание и мягкий, еле уловимый шум за окном.

Анна долго молчала, глядя куда-то в сторону окна, будто там было что-то важное. Свет от лампы резал скулы, подчёркивал уставшие тени на лице.

— Вы боитесь? — спросила она вдруг, почти шёпотом.

Он чуть усмехнулся, усталый уголок губ дрогнул:

— Да. Я боюсь. Очень.

— Тогда вы нормальный, — она вздохнула, уже спокойнее. — Тут, если кто не боится — либо уже всё, либо он из тех, кто сверху.

— А вы боитесь?

Она замерла на секунду, глядя сквозь него.

— У меня родители в другом городе. Мы туда не ездим — нельзя. Письма не доходят. Я даже не знаю, живы ли. Сюда меня кинули после училища. Сказали, что временно. Прошло три года.

— И вы всё это терпите?

— А что мне делать? — голос дрогнул, тонкая жилка пробежала по щеке. — Там, в гражданке, своих не берут. Тут хоть койку дали. Еду. И… не стреляют.

Он хотел что-то добавить, но передумал, только кивнул, подбородок чуть дрожал.

— Спасибо вам, — тихо сказал он, почти не поднимая глаз.

— За что?

— За то, что не испугались. Когда я начал говорить про раствор, про шок, про капельницу — вы не спорили, не закатывали глаза, просто сделали. Сразу.

Анна отвернулась, сжала пальцы на тряпке, проглотила слёзы, которых не было.

— Потому что у нас тут, если долго думать — человек умирает. А я не хочу, чтоб умирали. Хватит уже.

— Вы очень хороший медик, Анна.

Она резко встала, будто её кольнуло.

— Перестаньте.

— Что?

— Говорить так. Как будто… как будто я какая-то героиня. Я не герой. Я просто не хочу, чтоб пацаны с кровью изо рта умирали у меня на глазах. Мне никто за это спасибо не скажет. И вы не говорите.