Страница 24 из 70
— К чему? К ещё одной твоей одержимости? — Нобара поднялась, тяжело дыша. — Ты всё время дерёшься, лезешь вперёд, умираешь — и всё ради какого-то "если"?
— Ради того, чтобы понять, зачем мы вообще сражаемся, — тихо ответил Юдзи.
В зале повисло молчание. Даже воздух словно стал тяжелее.
И тут — едва слышимый шёпот. Не внешний, а внутренний, тянущийся из глубины.
«Верно рассуждаешь, мальчишка. Но тебе не скажут. Не осмелятся, даже он».
Юдзи замер, сердце замедлилось.
— Что ты хочешь сказать…
Сукуна засмеялся, смех был глухим и скользким.
«Ты повторяешь судьбу предателя. Пошёл за правдой — стал врагом, как она».
— Кто она?! Сугуру Гето?!
«Что-то между ними. Что-то ближе».
Рядом стоял Сатору. Он почти не двигался, будто всем телом поддерживал барьер, чтобы защитить тех, кто остался в зале. Но сейчас в его позе появилось напряжение — он уловил перемену, словно почувствовал, что в теле Юдзи что-то вспыхнуло.
Внутри Юдзи на мгновение заполыхало жаркое пламя — Сукуна снова вырвался вперёд, но не полностью, а только чтобы дать выход своему голосу.
На этот раз его слова прозвучали не только в сознании Юдзи — они раздались в воздухе, пропитанные хищной насмешкой:
— Кстати, Годжо. А ты вообще знаешь, что у тебя есть ребёнок? Горе-папаша. Когда с кем-то трахаешься, не забывай предохраняться.
Словно по залу прошёл электрический разряд. Годжо резко повернулся, его лицо стало непроницаемым, ни одна черта не дрогнула.
— Что ты сказал?
Сукуна только усмехнулся, наклонив голову набок, в глазах — насмешка.
— Ой, ты не знал? Как трогательно. Сюрприз…
И в следующую секунду исчез.
Юдзи закашлялся, согнулся пополам, стараясь перевести дыхание. Его лицо стало белым, губы дрожали, но он снова был собой. Сатору не отводил от него взгляда, как будто пытался прочитать что-то между строк.
— Юдзи…
— Это не я… — прошептал Юдзи, едва слышно. — Я не знал. Он… он сам это сказал…
Годжо не ответил. Его взгляд скользнул к медальону в руке Юдзи. Пальцы судорожно сжались, будто он пытался сдержать что-то внутри.
Нобара села обратно на кровать, смотря куда-то в пол, и только выдохнула:
— Что это было, чёрт побери?
Мэгуми молчал, напряжённо следя за каждым движением Юдзи и Годжо.
Юдзи прижал медальон к груди, чувствуя, как тот нагревается под ладонью. Теперь враг был не только снаружи и не только внутри головы. Появился вопрос, на который, казалось, никто не даст честного ответа.
«Если это правда. Если Годжо действительно что-то скрывает. Если у него когда-то был ребёнок. Кем был тот, чьи инициалы на медальоне?».
Металл становился всё горячее. Надпись «Жертва ради свободы» на мгновение вспыхнула алым, едва заметным светом. Юдзи резко вскочил, крепко зажав медальон в руке.
Он ничего не объяснил. Просто спрятал артефакт под рубашку.
И впервые решился на ложь.
— Всё нормально. Просто показалось.
Годжо ничего не ответил. Он отвернулся и молча вышел в коридор.
А снаружи Крушитель снова зарычал — ближе, громче, чем прежде. Звук прокатился по руинам города, по стенам убежища, пробираясь внутрь, как грозовое эхо.
И тогда, где-то внутри, Юдзи услышал только шёпот:
— Начинается.
Сукуна шептал спокойно, с насмешливой уверенностью — так, будто ему была известна каждая следующая секунда, вплоть до самого конца. Юдзи стиснул зубы, пытаясь удержать себя, но сердце билось в чужом ритме, который задавал не он сам, а страх и тяжесть грядущего. Каждый удар Крушителя отдавался дрожью в полу, прокатывался волной по всему зданию. За окнами вновь завыли сирены.
В главном зале снова собрались все. Карта лежала на столе, лица напряжённые, в свете дрожащих фонарей всё выглядело красным — стены, руки, даже воздух будто пропитался алым отблеском, превращая зал в тревожную сцену.
Граждане уже не плакали. Кто-то молился шёпотом, кто-то сидел с остекленевшими глазами, уставившись в пол. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как здание медленно дышит, а время утекает, почти иссякло.
Юдзи стоял у стола с картой. Медальон под рубашкой был холодным и острым, как застарелый шрам, который не даёт забыть о себе. Он распрямил плечи, в его взгляде появилась твёрдость, которую могли заметить все.
— Если он движется к центру Токио, мы не можем просто отступать, — сказал Юдзи, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Надо понять, зачем. Что он ищет. Что его связывает с этим.
Он коротко коснулся груди — медальон будто отозвался теплом, напоминая о себе и о том, что всё только начинается.
— Ты не знаешь, с чем играешь, — отозвался Годжо, даже не повернув головы. Его взгляд был прикован к карте, но глаза скользили мимо маршрутов и меток, будто он думал о чём-то другом, далёком. — Эта шкатулка может быть не просто ключом. Она может быть бомбой.
— Или правдой, которую ты боишься, — резко бросил Юдзи.
Годжо медленно повернулся. Его лицо скрывала тень, но глаза были ясными и холодными, как лёд.
— Ты хочешь рискнуть жизнями всех этих людей ради своих догадок?
— А ты готов сжечь всё, лишь бы не смотреть в прошлое? — отозвался Юдзи, не уступая в твёрдости. — Я видел, как ты реагировал. На надпись. На медальон.
Молчание, острое и тяжёлое, повисло между ними.
Нобара подошла к окну, сжала молоток так крепко, что побелели костяшки пальцев.
— Ну, так и что? — бросила она, не оборачиваясь. — Давайте уже решим, мы сражаемся или сидим тут до тех пор, пока эта тварь не разнесёт школу. Я лично за то, чтобы сжечь всё, что воняет проклятой памятью.
— Это не просто память, — вмешался Мэгуми. Он стоял у стола напротив Годжо, в руке у него была схема шкатулки, быстро зарисованная в блокноте. — Это артефакт. Он реагирует. Он… живой. И в нём что-то важное. Мы должны изучить его.
— Или уничтожить, — не отступал Годжо.
Юдзи шагнул назад.
— Ты хочешь избавиться от него так же, как от Сугуру?
Наступила тишина. Даже Крушитель на миг, казалось, притих.
Сатору сжал кулак. Его лицо не выражало ничего, но напряжение в зале усилилось, пространство за его спиной словно задрожало.
— Ты ничего не знаешь, — тихо сказал Годжо.
— Так расскажи. Хоть раз, — ответил Юдзи.
— Не сейчас.
— Тогда не смей решать за меня.
Юдзи резко отвернулся. Он ощущал, как внутри снова нарастает злость, но теперь она была собранной, чёткой — не вспышкой, а огнём, который он мог удерживать.
— Я сделаю по-своему.
— Это не приказ? — спросил Мэгуми, внимательно глядя на него из-под лба.
— Нет, — Юдзи кивнул. — Это выбор. И я сделаю его.
Сукуна усмехнулся где-то внутри:
«Какой решительный. Прямо как… он. Интересно, как долго ты выдержишь, прежде чем станешь таким же?».
Юдзи не отреагировал.
Мэгуми поднял глаза:
— И куда ты собираешься?
— Туда, где всё началось. В центр.
Нобара развернулась от окна, голос был резким:
— Это самоубийство.