Охотница звёзд

И всё же, в самой глубине, зародился вопрос, на который она боялась ответить: «А если я уже… не совсем та, кем была?».

Тишина вокруг сгустилась. Но в ней, вопреки всему, жила жизнь. И голос — чужой, но знакомый. Голос внутри:

— Не убегай. Смотри в лицо. Только так ты найдёшь его. И себя.

Нина вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Вдохнула. Записала последнее: «Я пойду дальше. Даже если дорога ведёт в бездну. Потому что, возможно, на дне — не смерть. А истина».

Голограммы мигнули. Цветок затих. И Нина осталась одна — с дневником, амулетом… и тенью отца, которая уже не казалась ей такой далёкой.

Под мягким, пульсирующим светом стен, зелёным с голубыми проблесками, каюта казалась выдолбленной из чужого, дышащего материала. В этом постоянном биомеханическом биении, словно эхо чуждого сердца, Нина сидела на ложе, которое подстраивалось под изгибы её тела, храня тепло, будто стремилось слиться с ней. Но она отстранялась. Держалась на грани, как натянутая струна.

Амулет отца, нагретый телом, лежал в её ладони. Камень, обточенный временем и отчаянием, блестел слабым светом, отзываясь на тепло, словно пульсировал вместе с ней.

Рядом был раскрыт дневник — страницы исписаны неровными строчками, рисунками спиралей, силуэтами гибридов, изломанных и неясных. Под одним из них она только что добавила короткую фразу: «Я не гость, я часть их мира».

Пальцы дрожали, когда она вела линию, соединяя фигуру гибрида с узором на когте.

— Он знал, — прошептала она. — Он был частью их. Или… частью их боли?

Стены слегка вздрогнули. Волокна в текстуре словно дёрнулись от её слов. Свет на мгновение вспыхнул, затем вернулся в привычный ритм, синхронизируясь с её дыханием: пятнадцать вдохов в минуту, каждый всё труднее.

Её взгляд задержался на цветке. Его лепестки мерцали — зелёно-синий ритм, почти гипнотический. Он напоминал ей коготь — не формой, но ощущением. Холодная красота. Потенциальная угроза. И всё же он был подарком. Даром.

— Это… тоже часть меня теперь?

Голограммы на стене активировались без команды — звёздные сплетения, знакомые и чужие. Между ними вспыхнуло созвездие в форме спирали — «Когти Дракона». То же, что она видела в ритуале.

Импульс прошёл по браслету. Лир’Сан.

Она не вошла, но передала образ — не слова, а ощущение: стоять под звёздами рядом, ладонь к ладони. Без клятвы. Без обещаний. Просто рядом.

Нина вжалась в стену, чувствуя, как та пружинит под спиной. От биения корабля у неё закладывало уши. Её дыхание участилось. Страх подступил, затопил живот, сжал сердце.

«Если я — часть этого, если отец был частью, если это во мне…».

Она резко сжала амулет.

— Я всё ещё человек. Я — Нина. Не запись. Не образ. Не мутация.

Где-то под кожей, в глубине, росло ощущение раскола. Как будто она трескалась изнутри, как стекло, покрытое сетью трещин. Но в центре — оставалась цельная точка.

— Даже если я изменюсь… Я всё равно буду помнить. Его. Себя. Землю.

Она склонилась над дневником, вывела медленно, буква за буквой: «Я боюсь. Но я иду дальше».

И рядом — маленький символ. Спираль. Но не чужая. Та, которую рисовал её отец. Та, что она перенесла с его эскизов. Её собственная.

Пол под ногами слабо хрустнул. Стена позади дышала. Цветок пульсировал светом.

А в её груди пульсировала решимость. Слабая, хрупкая — но своя.