Охотница звёзд

И тогда он передал образ — резкий, обжигающий, как удар током: она, касающаяся терминала; алый контур её тела, выделенный сигнальной линией; надпись, на их языке, но сопровождаемая вспышкой: ОПАСНОСТЬ.

«Он знает. Он видел. И он скрывает».

— Я ищу ответы. Я должна знать, кем он стал. Где он.

Нина выговорила это хрипло, но ясно.

Ксар’Век не ответил сразу. Его маска наклонилась. Сенсоры сверкнули жёлтым. Он будто колебался.

И в этот момент гулкий звук шагов.

Лир’Сан.

Она вошла, не произнеся ни слова, её взгляд скользнул от Ксар’Века к Нине, и она подняла руку. Браслет на запястье вспыхнул синим, передавая мягкий импульс. По стенам прошла волна — будто глубокий выдох. Свет приглушился. Пар рассеялся.

— Хватит. Она — не угроза.

Голос Лир’Сан, как всегда, не был слышен — но в нейроинтерфейсе возник образ: звёзды над двумя фигурами, стоящими плечом к плечу.

Ксар’Век замер. Затем кивнул. Его маска погасла до нейтрального белого. Он медленно отошёл обратно к резервуару, касаясь сенсоров без слов.

Нина стояла, не двигаясь. Пульс бился в висках, грудь стягивала паника.

— Он знает больше, — прошептала она, прижимая дневник к груди. — Он был там. Он видел отца.

Лир’Сан не ответила словами. Она подошла ближе и, осторожно, коснулась её запястья.

Импульс: созвездие в форме спирали. Тишина. Принятие.

— Я не боюсь истины. Я боюсь лжи.

Лир’Сан вновь не ответила — но взгляд её был прямым. И в нём не было ни угрозы, ни покровительства. Только понимание.

Нина отвела глаза. Написала на странице: «Он знает. Но она — со мной».

И в пульсирующей стене, на мгновение, ей показалось, что одна из прожилок светится не зелёным, а янтарным. Цветом воспоминания. Цветом правды.

Каюта встретила её молчанием, но оно не было пустым. Оно пульсировало — медленно, размеренно, как дыхание огромного живого организма. Стены, покрытые органическим волокном, светились мягким зелёным с синими всполохами, точно отражая внутреннее состояние Нины — тревожное, разорванное между страхом и жаждой понимания.

Она вошла и не стала приближаться к полке, где покоился цветок. Озоновый аромат уже касался её ноздрей, вызывая ассоциации с влажными плитами пирамиды, с белыми вспышками фонарей на камнях, пропитанных кровью.

Нина села в угол, прижавшись к стене. Тепло, шедшее от неё, вызвало отклик — поверхность под её спиной стала пульсировать чуть интенсивнее.

«Они отвечают. Этот корабль чувствует. Всё вокруг — будто дышит вместе со мной».

Амулет на шее был горячим, словно пытался пробиться сквозь кожу. Она положила дневник на колени, развернула страницу и, сжав зубы, начала писать.

— Гибриды. Они… выращивают их. Исследуют. Слово «эксперимент» звучало в голове, как выстрел. — Отец был частью этого?

Стены мигнули — один короткий всплеск зелёного света. Она не знала, отвечал ли корабль на её слова или просто синхронизировался с её пульсом, достигшим 120 ударов в минуту.

— Или я? Я — их эксперимент?

Рука дрожала. Строки получались неровными. Она медленно нарисовала спираль — ту, что видела на когте. Та, что совпадала с рисунками отца. Затем — круг с зубцами. Кристалл с трещиной.

— Он знал. Или начал понимать. И исчез.

Дыхание сбилось. Она наклонилась вперёд, прижав амулет к груди, чтобы удержаться в настоящем.

— Он не просто погиб. Он… выбрал уйти? Или стал чем-то… чем-то другим?

Пол под ней издал хруст — органический, липкий. Как тогда, когда она упала в зале. Как в пещере, где потеряла Рауля.

— Я не стану ими. Я… я человек. Я — Нина Ковалёва.

Она подняла голову, глядя на цветок на полке. Он всё так же мерцал зелёно-синим светом. Красивый. Чужой. Живой. Он шевельнулся от сквозняка или от чего-то большего.

— Но если они… если отец…

Она не договорила.

Вместо этого перевернула страницу дневника и записала:

«Я должна знать. Я должна идти до конца. Даже если дорога ведёт туда, где всё изменится».

Стены снова мигнули. Мягко, почти сочувственно.

Нина не плакала. Слёзы уже высохли раньше. Но внутри — всё сжималось. Страх потерять себя. Страх, что её кровь, её кости — уже не только её.

И всё же… где-то внутри — крошечный, едва уловимый огонёк. Не яркий. Но настоящий.

Надежда.

Она закрыла дневник и, не отрывая взгляда от пульсирующего света стены, прошептала:

— Папа… если ты там… я найду тебя. Я не боюсь узнать правду. Только не исчезай из моей памяти.

Цветок слабо засветился. А может, ей показалось.

Но на этот раз она не отвернулась.

Каюта была неподвижной, но жила — в каждом пульсе стены, в каждом лёгком покачивании полки, в каждом дыхании тьмы, притаившейся за зелёным светом. Биомеханическая оболочка корабля отвечала, как будто слышала её мысли, ощущала тревогу, принимала страх.

Нина сидела у полки, обхватив колени. Цветок медленно колыхался, его лепестки мерцали зелёно-синим, отбрасывая мягкие тени на стену. В этих тенях проступало нечто иное — очертания когтя, изгиб хитиновой спирали, образ, что уже невозможно было отделить от внутренней боли.

— Он знал… — шепнула она, не поднимая глаз.

Дневник лежал у неё на коленях, её пальцы сжимали его слишком сильно. Страницы дрожали вместе с ней. Перо коснулось бумаги, оставив неровную линию, как след от дрожащего пульса.

Она начала рисовать — неосознанно, но отчётливо. Куполообразная голова, прожилки, как на отполированных камнях пирамиды, гладкие и хищные. Чёрные глаза — нет, не глаза, пустота.

Подпись под рисунком дрожала: «Это мог быть он?».

«Он был здесь… Его кровь, его рисунки… совпадение ли?».

Цветок закачался чуть сильнее, будто от сквозняка, но Нина знала — здесь не было ветра. Только дыхание корабля.

Голограммы на стене вспыхнули, показывая звёзды. Они пульсировали в такт её сердцу — слишком быстро, слишком громко. Зелёный свет сменился синим.

«Если его действительно изменили… если он стал частью их…».

— Я не могу…

Она прижала амулет к груди. Камень был горячим. Тепло шло не от тела — от памяти.

— Папа… ты сам выбрал это? Или тебя… сломали?

Из груди вырвался судорожный вдох.

— Почему ты не сказал мне? Почему не предупредил?

Голос сорвался. Её ладони дрожали. На спине проступил холодный пот, броня словно всё ещё обтекала тело, хотя она давно сняла её.

«Если он стал… гибридом… Что тогда я?».

Стены шевельнулись. Пол покрылся зловещей рябью, будто поверхность воды от падения чего-то тяжёлого.

— Я человек… Я — не вы. Я — не они. Я… —

Но уверенности не было. Только напряжение мышц, зажатый ком в горле, трещины в голосе.

Она вновь взглянула на цветок. Вспомнила, как Ксар’Век показал ей коготь. Вспомнила спираль на поверхности. Вспомнила имя: «А.К.».

— Если он… если они сделали это с ним… смогут ли сделать это со мной? Уже сделали?

Она вписала в дневник ещё одну строчку: «Я чувствую, как что-то меняется. Внутри. Не во плоти — в мышлении. Они подбираются ближе».

Цветок вспыхнул ярче, как будто отвечая на её страх. Нина вздрогнула, но не отодвинулась.

— Я не отдам себя. Не позволю.