Охотница звёзд

У алтаря, на чёрной полке из переплетённых волокон, лежал диск. Он выглядел инородно среди чужих форм — круглый, гладкий, с едва заметной гравировкой. Когда Нина приблизилась, сердце сжалось до боли.

На поверхности было выгравировано: «A.K.».

— Это… — голос сорвался.

Она не могла выговорить. Просто встала на колени, дотронулась до металла, и пальцы дрогнули. Холодный, чужой, но до жути знакомый. Почерк отца. Она узнала его, как узнают голос любимого человека в толпе.

— Его след… он был здесь, — выдохнула она и дрожащей рукой вытащила блокнот.

«Его след здесь. Я не схожу с ума».

Лир’Сан подошла ближе и, не дожидаясь разрешения, коснулась кристалла, встроенного в спираль. Тот мигнул, вспыхнул зелёным, и в воздухе перед алтарём проступило голографическое изображение: экспедиция, идущая по туннелю, заполненному лианами. Нина узнала контуры пирамиды. Среди фигур — человек в защитном костюме. Его лицо было закрыто шлемом, но походка…

— Папа… — шепнула она.

Кристалл начал проигрывать короткий отрывок: голос, искажённый переводом, рассказывал о нейроанализе тканей, о «вторичной мутации» и «контакте с неидентифицированными структурами». Затем изображение погасло.

Нина осталась стоять, не в силах пошевелиться. Её мир сжался до одного вопроса: жив ли он?

Позади раздался глухой рык Тар’Рока. Он шагнул ближе, когти прошлись по полу с металлическим скрежетом. Ксар’Век активировал интерфейс, сканируя что-то на кристалле. Яр’Тан не сдвинулся с места — только лёгкое движение его плеча выдало, что он слушает.

— Они что-то знают. Почему они не говорят? — Прошептала Нина, оборачиваясь к Лир’Сан. — Он был с ними. Или… они нашли его? Где он?

— Память не вся, — ответила Лир’Сан через нейрообраз. — Следы ведут глубже. Старые сектора. Тьма.

— Покажите мне, — резко сказала Нина. — Мне плевать, опасно это или нет. Я должна знать.

Лир’Сан склонила голову.

— Ты идёшь туда одна. Это твой путь.

Нина судорожно выдохнула. Пот скапливался на висках, под глазами — солёные капли. Она сжала амулет, как когда-то в пещере, когда думала, что вот-вот умрёт. Клаустрофобия скручивала тело, но внутри уже горело что-то новое. Решимость. Боль перешла в волю.

— Я не боюсь. Пусть будет мрак. Я найду его.

Она записала в блокнот: «Кристаллы говорят. Он был здесь. Я не одна. Но страх не уходит. Даже если правда сожжёт меня — я должна её увидеть».

Храм дышал медленно, гулко, как будто сам корабль слушал происходящее. Зеленовато-серые кристаллы, вросшие в спираль у алтаря, мигали с едва уловимой ритмикой, словно сердце инопланетного зверя. Нина стояла перед ними, прижав к груди амулет отца. Кожа на шее покрылась липким потом. Стены казались слишком близкими, потолок — слишком тяжёлым. Воздух был прохладным, но грудь сжимало, как будто она снова оказалась в пирамиде, в тоннеле, где погибли все, кого она пыталась спасти.

Лир’Сан сделала жест — два пальца к виску — и голограммы ожили. Пространство над кристаллом вспыхнуло. В воздухе появилась фигура — человек в защитном костюме, лицо скрыто. Нина знала походку, знала наклон плеч, движения рук. Он держал планшет, что-то быстро записывал, повернулся к камере и… снял шлем.

Отец.

— Папа… — прошептала она, чувствуя, как по ногам пробежала волна дрожи.

Изображение было нестабильным. Вокруг — пульсирующие стены пирамиды, фрагменты глифов, идущие волнами по полу. Он говорил быстро, вполголоса, срываясь.

— Если ты видишь это, значит… значит я не вернулся. Нина… не ищи меня. Не пытайся… они… слишком много мы не поняли.

За его спиной зашевелилось нечто. Из темноты выполз силуэт — вытянутый купол, блеск кислотных капель, суставы, светящиеся зеленоватым. Разведчик. Он прыгнул.

Кадры оборвались.

Тишина. Только гул кристаллов, как гудение крови в висках. Нина не могла пошевелиться. Мысли шевелились, но не складывались в слова.

«Он умер. Один. Там, в этих проклятых стенах. Как и они… все. София. Рауль. Маркус. Лия. Даниэль. Он тоже один…».

Рука дрожала, когда она открыла блокнот и медленно, как под диктовку, написала: «Он мёртв. Ксеноморфы. Один. Я пришла слишком поздно».

Что-то в груди надломилось. Не как крик — как стекло, лопнувшее от давления. Её дыхание сбилось, она зажала рот ладонью, стараясь не застонать. Кристаллы отражали её силуэт — одинокую фигуру среди чужой архитектуры.

Лир’Сан молча подошла, прикоснулась к плечу. Через нейроинтерфейс хлынули образы: звёздное небо, покой, ритуал погребения, древнее прощание. Лёгкий синий ореол окружил Нину — не свет, а ощущение. Успокоение, нежное, нечеловеческое.

— Почему… — выдохнула она. — Почему всё, что я люблю, исчезает?

Рядом раздалось тяжёлое дыхание. Яр’Тан подошёл ближе. Он не сказал ни слова, просто положил руку — огромную, в броне, когтистую — ей на плечо. Тепло прошло сквозь слои чужого металла. Не угроза. Просто присутствие.

Нина не отпрянула.

— Он был учёным, — сказала она. — Не воином. Он не хотел умирать там.

Яр’Тан наклонил голову, медленно, с каким-то почти человеческим пониманием.

— Он не боялся, — прозвучал образ Лир’Сан. — Он пошёл к ним. Осознанно. Чтобы остановить. Чтобы передать.

— Он… знал? — Спросила Нина.

Кристаллы мигнули. Образ: отец с чем-то похожим на датчик в руке, перед ним — маленький кокон. Он отдал приказ самоуничтожения. Последнее, что передал — координаты. Для неё.

Нина снова зажала рот рукой, села на пол, обняв колени. Тело трясло, как от холода. Но в сердце вместо льда — пепел.

«Он не просто погиб. Он выбрал. Он знал, что я найду. Он доверился. А я… я всё ещё жива».

Она выпрямилась, положила руку на кристалл, где тускло светились буквы A.K., и прошептала:

— Я продолжу. Даже если останусь одна.

Она записала: «Он ушёл с честью. Я живу — не зря».

Храм казался вечным. Кристаллы над алтарём гудели ровно, будто дышали — глубоко, торжественно, неизменно. Мерцающие созвездия на куполе мягко пульсировали, напоминая небо, которого Нина не видела уже много дней. Её ладони были холодны, как и металл амулета, который она сжимала у сердца, чувствуя, как каждый его край впивается в кожу, словно зацепка за прошлое, которое таяло, как лёд под дыханием звезды.

Перед ней снова вспыхнул кристалл — голограмма отца. Последние минуты его жизни: взгляд, обращённый к неизвестности, голос, затухающий в страхе и решимости, атака — и пустота. Образ повторялся, как молитва. Каждое воспроизведение врезалось в душу всё глубже.

Нина не плакала. Её лицо было камнем. Только пальцы дрожали.

— Он стал звездой, — тихо произнесла она. — Но я одна.

Слова повисли в воздухе, впитались в стены. Они были слишком мягкими, чтобы быть молитвой. Слишком настоящими, чтобы быть просто воспоминанием.

Лир’Сан молча подошла и провела пальцами по воздуху рядом с лбом Нины. Внутри вспыхнул образ — не через глаза, а через тело. Звёзды. Их много. Все они горят. Но одна — ярче. Особая. Та, что остаётся даже после гибели. Образ сопровождался ощущением теплоты, чего-то древнего и простого — утешения.

Нина вздрогнула. Сделала шаг назад, но не отстранилась.

— Это вы называете… памятью? — Прошептала она.

Лир’Сан не ответила словами. Вместо этого на её броне мигнул зелёный свет — символ сопричастности. Поддержки.