Охотница звёзд

Глава 8: На корабле Хищников

Под веками — густой зелёный свет. Не жёсткий, не стерильный, а живой, будто прорастающий сквозь кожу. Он не давил — но обволакивал, оставляя после себя странную, липкую тяжесть в груди. Нина открыла глаза медленно, с болью, как будто само пробуждение было вторжением — не во сне, а в реальности.

Пол под ней — не пол. Что-то тёплое, пульсирующее. Поверхность изгибалась под спиной, точно угадывая форму тела. Мягкая, будто податливый хрящ. Пульсация шла снизу вверх, как ритм чужого сердца — медленный, ровный, но зловещий. Гул, чуть выше инфразвука, вибрировал в челюсти, отдаваясь в грудной клетке.

Она села, резко, как выброшенная из воды. Тело охватил спазм — клаустрофобия ударила, как ток. Стены каюты казались живыми: глянцевые, из органического полимера, пророщенные металлическими волокнами, они шевелились. Не двигались — именно шевелились, как будто смотрели. Пульсировали, как рана.

Нина инстинктивно прижала к груди амулет. Тот был холоден, но твёрд, надёжный. Ладонь обняла вытертую латунь, будто в ней был весь мир, который ещё не рухнул.

«Я не на Земле. Я не с людьми. Я… не среди своих».

По левой стене — глифы. Спиралевидные, затейливые, как надписи в журнале отца, только живые. Они медленно полыхали зелёным, затем фиолетовым, как будто корабль дышал. Каждая вспышка отбрасывала отсветы на голограмму у стены: звёздные карты, их контуры мигали, дрожали, складывались в конфигурации, которых она не знала.

Она встала. Под ногами пол покачнулся, как будто не хотел её отпускать. Рядом, на полке — рюкзак. Полка тоже двигалась: гнездо из полимерных отростков, в которые рюкзак был мягко вплетён. Она взяла его — резко. Те слегка дрогнули, будто отпуская с неохотой.

— Ты не клетка… или клетка? — Выдохнула она вслух.

Голос поглотился звуком стен. Тишина здесь была иной — не отсутствием шума, а присутствием чего-то большого, древнего, вездесущего. Она чувствовала, как гул резонирует в костях. Пульсация стала едва заметной. Тем не менее, в ней было что-то успокаивающее. Как убаюкивание. Как материнская утроба, только чужая.

Но она не позволяла себе покоя. Ни секунды.

«Лия… Даниэль… Рауль… София…» — каждое имя прожигало, как кислота. Она прижалась лбом к рюкзаку и стиснула зубы. «Я не спасла никого».

Записала: «Корабль живой, как пирамида. Дышит. Смотрит. Мягкий, как матка, но я в нём — мёртвая. Всё внутри меня выжжено. Осталась только лопатка. Осталась только я».

Слёзы подступили, но не вытекли. Они будто застряли где-то внутри черепа, вместе со сжатыми кулаками, с вырванным из памяти голосом Лии — «Даниэль, нет!» — с хрипом Рауля, с выражением пустых глаз отца в её снах.

Она подняла взгляд. У противоположной стены — металлическое зеркало. Или что-то похожее. Изогнутая поверхность показала её отражение: чужое лицо. Бледное. Тёмные круги под глазами. Волосы спутаны. В глазах — пустота.

И всё же — она стояла.

— Что ты хочешь? — Спросила она, глядя в зеркало. — Ты спас меня… зачем? Что я теперь — пленница? Жертва? Приманка?

Ответа не было. Только гул. Пульс. Живое безмолвие.

Она вернулась к ложу. Села. Не потому что хотела — потому что некуда было идти. Корабль казался бесконечным. Но сейчас… она была одна. И всё ещё жива.

Амулет был рядом.

И пока он с ней — была надежда. На объяснение. На путь. На отца.

Пусть даже путь ведёт в самое сердце этой чуждой, живой машины.

Податливая мембрана у входа вздрогнула — и разошлась, как будто чувствовала приближение чужого дыхания. Гул стен притих, но в тишине осталась тревога, как эхом отражённый страх. Нина подняла взгляд, сидя на краю биомеханического ложа. Она уже чувствовала их, прежде чем увидела.

Первым в проёме возник Тар’Рок.

Огромный, будто вытесанный из обсидиана, он заполнил собой вход в каюту. Его броня была темнее, чем у Яр’Тана — матовая, поглощающая свет. Рельеф спиралей на наплечниках мерцал, как шрамы. Он стоял неподвижно, но в его телосложении чувствовалось напряжение, сдержанная ярость. Тар’Рок издал глухой рык — не угрожающий, а проверяющий, животный. Затем медленно поднял руку и вонзил когти в стену.

Стена хрустнула.

Нина вздрогнула, сжала амулет в ладони так сильно, что ногти впились в кожу. Глаза её расширились. Она не дышала. Только следила. «Он… может убить меня за одно движение».

— Не надо, — прошептала она, почти беззвучно. — Я не враг. Не еда.

Но Тар’Рок её не слушал. Или не хотел.

За ним, как тень, возник другой — высокий, худощавый, в изящной, будто полупрозрачной броне с голографическим орнаментом. Ксар’Век. Его маска светилась синим, и тонкий луч проецировал голограмму прямо в воздух перед ним — модель человеческого тела, сердце, мозг, тонкие энергетические контуры. Он смотрел не на неё — он её сканировал.

Нина почувствовала, как тело напряглось, будто каждая клетка вдруг стала чужой. Её сканируют. Изучают. Как образец. Как… пленника.

— Перестань! — Выкрикнула она резче, чем хотела. — Прекрати смотреть сквозь меня!

Нейроинтерфейс голограммы вспыхнул и исчез.

Тишина повисла на миг, а затем за спинами Тар’Рока и Ксар’Века появилась третья фигура.

Лир’Сан.

Грациозная, но сильная, она двигалась иначе — мягче, будто её движения текли сквозь воздух. Броня её сияла зелёным, по плечам проходили узкие ленты спиральных глифов. Маска мигнула — и в ней отразился зелёный импульс. Её взгляд — да, взгляд — остановился на Нине. А потом она кивнула.

Нина на мгновение остолбенела. Сердце забилось сильнее. В этом кивке не было угрозы. Не было превосходства. Только признание. Как будто она — не только жертва, но и свидетель. Пусть и чужой.

Тар’Рок вновь зарычал, делая шаг внутрь. Он был ближе, чем нужно. Тепло от его тела — тяжёлое, мускусное, как удушье. Пальцы всё ещё впивались в металл стены.

— Отойди! — Сорвалось у Нины. — Я не уйду отсюда! Я…

— Она не угроза, — проговорила Лир’Сан.

Её голос — или что-то похожее на голос — прозвучал в импульсах, на грани слуха. Нина не поняла слов, но… почувствовала смысл.

Ксар’Век закрыл голограмму. Тар’Рок отступил на шаг, но не убрал когтей.

Нина сделала медленный вдох. Запах листвы и металла мешался с потом и тревогой. Сердце стучало, как ударная волна. Она отступила к стене, сжимая амулет.

— Я… не знаю, зачем я здесь, — прошептала она. — Но если вы спасли меня… дайте понять. Хоть что-то.

Никто не ответил.

Она села на край ложа, откинув голову к стене. Вдох. Выдох.

Затем подняла взгляд. В глазах — боль, но и решимость.

— Я найду отца. Даже если вы против. Даже если вы… совсем не такие, как мы. Я найду.

И на миг ей показалось — глифы на стене ответили вспышкой.

Под полупрозрачной голографической панелью, усыпанной спиралевидными символами, воздух словно сгустился. Он дрожал от неслышного напряжения, от глухого гула стен и дыхания самого корабля. Зеленоватое свечение мягко текло по контурам ритуальных орнаментов, превращая каюту в алтарь чужой цивилизации.

Нина стояла у панели, сжимая амулет. Пальцы побелели.

«Что, если я не выдержу? Что, если это их способ подчинить меня?».

Глаза метались по глифам, как будто пытались угадать направление угрозы.

Рядом молча стояла Лир’Сан. Её броня не скрипела, движения были беззвучны. Она приблизилась и, не спрашивая, коснулась запястья Нины двумя когтистыми пальцами. Тепло. Живое. Мгновение — и в запястье героини вспыхнула тонкая линия голубого света, словно сосуды света под кожей. Глубоко внутри что-то дрогнуло, отозвалось.