Княгиня из будущего

Поднявшись, она осторожно перенесла Братислава к окну, прижала крепче, устроилась на широкой лавке. Спина её коснулась холодной стены, плечи зябко повели. За окном Волхов вздыхал глухо — ледяные пласты перекатывались, с тихим хрустом ломались где-то вдалеке, вода билась о край, будто тяжёлые шаги проходили по берегу. Слабый рассвет размывал край окна, в комнате ещё долго держался тяжёлый запах дров и сырости.

— Ма-а, — пробормотал Братислав, уткнувшись лбом ей в скулу, голос его едва звучал сквозь дрему, шершавый, слипшийся.

Кира ответила почти шепотом, медленно поглаживая сына по спине, чувствуя под ладонью горячие лопатки, тугое дыхание.

— Я тут. Всё… всё нормально.

В словах её дрожала усталость. Он не поверил: маленькие дети нутром различают ложь, даже если она завернута в ласковую интонацию. Братислав вдруг закашлялся, хлюпнул носом, уткнулся глубже, крепко обхватив её шею. Тело его напряглось, будто искал спасения в привычном.

— Ма, темно, — проговорил он тише, дрожью, словно признаваясь в страшном.

— Угу. Темно, — ответила она, не отпуская его, глаза её бегали по стенам, ловили призрачные полосы света от почти догоревшей лучины.

Он чуть приподнялся, поднял голову, посмотрел в окно — там отражались только их двое: она с запавшими щеками, он — с растрепанными волосами, прижавшийся, будто еще меньше, чем был на самом деле. За стеклом плавал тусклый свет, дальше — только чёрная, вязкая пустота.

— Папа? — спросил он негромко, даже не глядя на неё, будто не был уверен, можно ли говорить о нём, не вызовет ли это что-то лишнее.

Кира резко вдохнула, ребра словно сжались — в груди стало тесно. Ответ сорвался не сразу; во рту пересохло.

— Папы нет. Он… он далеко.

Братислав морщился, собирая мысли, вцепился в рукав её рубахи.

— А он где?

Сухой комок прокатился у неё по горлу. Кира сглотнула, смотрела в окно, за его мутную глубину.

— На войне.

Он поджал губы, будто попробовал вкус нового слова, потом по-детски сморщил нос:

— Зачем?

— Потому что… — она покачала головой, плечи её опустились. — Потому что взрослые иногда делают… то, чего не должны.

Братислав моргал тяжело, сосредоточенно, глядя куда-то сквозь неё, словно пробовал понять, но слова не укладывались, рассыпались, оставляя только сырой ком тревоги между ними.

— А он придёт? — спросил он вдруг, сдавленно, будто боялся получить совсем не тот ответ, который ждал.

Кира медленно провела пальцами по его мягким, спутанным волосам, погладила затылок, задержав ладонь чуть дольше.

— Да. Придёт. Когда всё… закончится, — сказала она глухо, не поднимая глаз, чувствуя, как под кожей дрожит кровь, будто всё в ней цепляется за это обещание.

Братислав посопел, повернулся к ней боком, щекой уткнулся в плечо, долго молчал.

— Ма, ты не спишь, — заметил он вдруг, настойчиво, словно это что-то значило.

— Не сплю, — согласилась она, голос у неё получился хриплым, будто слова царапали горло.

— Почему?

Она закрыла глаза, на секунду позволила себе слабость.

— Потому что мне… страшно, — едва слышно прошептала она, чувствуя, как ладонь у нее на затылке сына похолодела.

Он не шевелился, только дыхание его стало медленнее, ровнее. Потом вдруг поднял голову и произнёс серьёзно, по-взрослому, с детской убеждённостью:

— Не бойся. Я тут.

Кира улыбнулась — коротко, почти машинально, словно это движение давалось ей больнее, чем всё остальное.

— Я знаю, — выдохнула она, убирая с его лба выбившуюся прядь.

Он устроился у неё на коленях, замолчал на миг, пальцами теребя край её рукава, наматывая ткань на палец.

— Ма… папа плохой? — спросил вдруг, не глядя ей в глаза.

Кира резко вскинула голову, губы её дрогнули.

— Кто тебе это сказал?

— Ты. Ну… ты сказала… что он не должен, — замялся он, комкая рукав сильнее.

Она выдохнула медленно, слова шли тяжело, как будто застревали в груди.

— Я не говорила, что он плохой.

— А какой? — не отставал Братислав, глядя исподлобья, будто искал в ней что-то очень важное.

— Он… — Кира посмотрела в темноту за окном, туда, где холодные пятна света плавали по стеклу. — Он делает то, что считает нужным.

— А надо так? — спросил он, настойчиво, не отпуская рукав.

Кира едва заметно покачала головой, смотря в глубину ночи, где за тонким стеклом шёл кто-то свой, чужой, никто.

— Я не знаю, — сказала Кира наконец, чувствуя, как слова эти глухо падают между ними, как мокрый снег.

Сын молча ткнулся носом ей в грудь, всхрюкнул по-детски, устало, не столько от желания спать, сколько от того, что устал быть бодрым. Он не пытался закрыть глаза, будто что-то держало его на этом самом краю сна и бодрствования.

— Ма, не плачь, — прошептал он, нащупывая щекой её ладонь.

— Я не плачу, — ответила Кира быстро, даже слишком, но голос её едва заметно дрогнул, как тонкая ледяная корка под ногой.

— Плачешь, — не поверил он, упрямо, по-своему точно. Он чувствовал дрожь в её руках, чувствовал, как она стискивает его сильнее, словно боялась отпустить.

Кира с усилием сглотнула, заставила себя говорить ровнее, ровно так, чтобы голос не выдавал ничего лишнего.

— Я просто… я думаю.

— О чём? — спросил он, не отпуская её, словно цепляясь за каждый её вдох.

— О папе. О… о том, что он сделал, — выдохнула она, глядя куда-то в пространство за спиной сына, туда, где ничего уже нельзя было исправить.

Мальчик заёрзал у неё на коленях, прижался крепче и вдруг сказал совсем тихо, почти не слышно, как будто боялся, что слова эти не должны быть сказаны:

— Он меня любит?

Кира прижала его так, что заныли плечи, затаила дыхание, вдыхая запах его волос, его сна, его детства.

— Да. Очень, — сказала она, и голос её стал твёрже, даже если внутри было пусто.

— А тебя? — спросил он вдруг, и в этой простой фразе прозвучало что-то слишком взрослое.

Кира задержала дыхание, секунду смотрела в никуда, прежде чем выдавить ответ:

— Наверно.

— А ты его? — спросил он ещё тише, поднимая взгляд прямо в её глаза. В этих глазах было всё: и страх, и ожидание, и слепая вера, и что-то ещё, не названное, чужое.

Кира отвернулась, глядя куда-то в темноту за окном, где мерцал тусклый свет, расплывающийся пятном на стекле.

— Это… это сложно, — пробормотала Кира, растягивая слово, словно оно было тяжёлым, неуклюжим.

Он покачал головой, не понимая, нахмурился, сжал губы.

— Ма, сложно — это когда каша горячая, — сказал он упрямо, будто расставлял границы понятного мира.

Она коротко выдохнула, почти смеялась, но смех этот был глухой, без искры, словно из груди вырывался только воздух.

— Да. Наверное, да, — ответила она, невидяще глядя в сторону.

Лучина в углу с тихим треском погасла. Светлица погрузилась в полутьму, стены растворились, только снежный отсвет с реки давал еле заметное, холодное сияние, рисовал на полу бледные полосы.

Братислав подвигался у неё на коленях, устраивался удобнее, вздохнул. Потом вдруг спросил, сбиваясь на слогах:

— А дядя… дядя Яро… Яро…

— Ярополк, — подсказала Кира тихо, едва слышно.