Княгиня из будущего

Кира резко наклонилась вперёд, глаза сверкнули.

— Я хочу знать, что было сказано, — сказала она глухо, на выдохе.

— Да никто ему прямо ничего не говорил, — отмахнулся гонец, губы дёрнулись в кривой усмешке. — Всё там — игра одна. Словечки, увещевания… Мол, пойдём, поговорим. Брат с братом разберутся, миром всё решат…

— И? — голос Киры стал колючим.

— И вывели его. А дальше… — Он осёкся, пальцами потер виски, будто там застряли остатки звука. — Ну… говорят, что варяги с двух сторон его под руки взяли. Будто поддерживают, а на деле…

Кира вдруг почувствовала, как грудь сжалась, будто что-то тяжёлое провалилось внутрь, и в животе стало пусто.

— Продолжай, — сказала она с трудом.

— А потом… — гонец коротко щёлкнул пальцами, будто отрезал нить. — И всадили клинки под рёбра. Сразу с двух сторон. Быстро, без шума.

Кира невольно покачнулась, хватаясь за край лавки, пальцы вцепились в дерево.

— Ты это видел? — тихо спросила она.

— Нет. Я видел только, как его тело вынесли, — гонец пожал плечом. — Крови было много. На всём — на плаще, на сапогах у тех, кто нёс. Говорят, он пытался что-то сказать… Мол, просил о чём‑то, но никто не разобрал.

Кира провела ладонью по лицу, будто стирала чужую боль.

«Он не просто погиб… его заманили. Как зверя в яму».

— Владимир был там? — спросила она почти одними губами, еле слышно.

Гонец прищурился, взгляд стал тяжёлым, недоверчивым.

— Не знаю. Не видел сам. Говорят, он сидел в шатре. Или вообще был в другой части стана. Но… — он осёкся, чуть наклонился вперёд, — но ты же понимаешь… без его ведома такое никто бы не сделал.

У Киры на мгновение дрогнул подбородок, дыхание сбилось, но она быстро заставила себя выровнять голос.

— Значит… Ярополк мёртв.

— Да.

— И Киев теперь…

— У кого? — гонец вскинул бровь, в голосе не было ни сомнения, ни сожаления. — У твоего мужа, конечно. Сегодня к вечеру уже войдут. Сопротивляться некому.

Кира медленно подошла к колыбели, ноги казались свинцовыми, каждый шаг давался с трудом. Она смотрела на ребёнка, его мирное, спокойное лицо — Братислав спал так, будто вокруг не происходило ничего, что могло бы задеть его покой.

— И ты… — она не обернулась, слова звучали глухо, — ты пришёл сказать мне это именно так?

Гонец коротко фыркнул, плечи его чуть дёрнулись.

— А как ещё? Хотела, чтоб я вокруг да около ходил? Заворачивал? Чего уж. Все и так знают, чем войны заканчиваются.

— Это не война, — Кира едва слышно сказала, словно каждый звук резал изнутри. — Это…

Он перебил резко, с напором:

— Это власть. Просто власть. Твой муж взял то, что его.

Кира обернулась, резко, взгляд был острым, лицо бледное.

— Не смей говорить, что убийство брата — это просто.

Гонец не отступил, не отвёл глаз, остался стоять напротив неё, будто вызывал на спор.

— А что ты хочешь слышать? — голос гонца стал грубее, с каким-то тяжёлым раздражением. — Что он плакал? Что жалел? Не жалел он. Никто там не жалел. Брат мешал — всё.

Кира подошла ближе, вглядывалась в его лицо, искала хоть тень сомнения, хоть что‑то, что говорило бы: не всё так однозначно.

— Ты уверен, что он знал? Уверен, что приказ был?

— Приказ… — усмехнулся гонец, в голосе сталь, — такие вещи не приказывают словами. Достаточно взгляда. Или молчания. Или одного намёка. Блуд с Варяжком всё поняли как надо.

— Как надо? — голос у Киры дрогнул, почти сорвался. — Как надо — это убить князя, который вышел на переговоры?

— А иначе как? — гонец развёл руками, будто оправдывался перед собой, а не перед нею. — Если бы не убили — война бы тянулась, людей бы больше легло. Так хоть быстро.

Кира на секунду закрыла лицо руками — короткий, резкий жест, будто пытается согнать дым от усталого очага, но внутри становилось только темнее.

— Господи…

— Ты зря так, — бросил гонец, голос его был бесстрастен, будто говорил о чужих бедах. — Твой муж теперь великий князь. Киев его. И никто не станет спорить.

— А цена? — Кира убрала руки от лица, на щеках остался след от ладоней. — Ты знаешь цену?

Гонец пожал плечами, взгляд стал равнодушным.

— На Руси цена у всех одна. Кто слабее — тот мёртв.

Кира отвернулась, подошла к окну. Мутный дневной свет разлился по стенам, лёг на подвявшие травы под потолком, коснулся колыбели, где Братислав всё ещё спал, не зная ни о крови, ни о цене, которую только что заплатили за его будущее.

— Он стал братоубийцей, — тихо сказала Кира, голос чуть дрогнул, но прозвучал чётко.

— Да брось ты, — гонец едва усмехнулся, в глазах промелькнула усталость. — Все князья такие. Одни раньше, другие позже.

— Он не был таким, — упрямо ответила Кира, каждое слово будто с трудом вырывалось наружу.

— Был, — гонец смотрел прямо, спокойно, без вызова. — Просто ты не видела. Или не хотела видеть.

Кира сделала шаг в сторону, потом ещё один — медленно, будто каждый раз проверяя, выдержит ли пол под ногами.

— Уходи, — сказала она твёрдо.

— Княгиня, я же…

— Уходи. Сейчас.

Гонец пожал плечами, медленно поднял перчатки с лавки, надел их, не спеша, будто специально задерживал момент, ловил её взгляд.

— Как скажешь. Вести ещё будут — я передам. Сейчас их много. Люди болтают всякое. Говорят, что в Киеве уже готовят место.

— Какое место? — спросила Кира, голос был чужим.

— Для тела Ярополка, — спокойно ответил он. — Чтобы похоронить как князя. Для виду. Чтобы никто не сказал, что его бросили где попало.

Кира с трудом удержалась на ногах, будто внутри всё рушилось.

— Уходи, — повторила она очень тихо.

— Ладно.

Он вышел, не оглядываясь. Дверь за ним захлопнулась с глухим звуком.

В светлице сразу стало так тихо, что воздух будто исчез, опустился тяжёлый колпак.

Кира медленно подошла к колыбели, опустилась на пол, взялась рукой за край, ищя в дереве опору.

«Кем ты стал… что ты сделал… что ещё будешь делать…».

Она смотрела на сына, на его крохотные пальцы, спокойное дыхание, и понимала: это уже не просто война. Это начало чего-то такого, что разрушит всех вокруг, кого она когда‑либо любила.

Но Кира сидела молча. Потому что теперь в её голосе не осталось ничего, что могло бы прозвучать вслух.

Кира долго сидела на полу у колыбели, опершись спиной о стену, склонив голову так низко, что подбородок почти касался груди. Ноги давно затекли, в ступнях будто затаилась сталь, жгучая, неподатливая. Она с усилием шевелила пальцами ног, подол рубахи смят под коленями, холод проникал сквозь тонкую ткань, но подниматься не спешила — в комнате стояла густая тишина, наполненная тяжёлым дыханием ребёнка.

Братислав проснулся неожиданно: сжал кулачки и тёр ими глаза, фыркнул носом, вытянул к ней руки — в этом движении было что-то беззащитное, настойчивое. Кира потянулась, осторожно подхватила сына, прижала к груди, ощутила, как его тёплые, едва влажные пальцы вцепились в ткань рубахи. Тело малыша было тёплым, в нём ещё держался дух сна, пахло кисловатым молоком и чем-то упрямо детским, липким, настоящим.

В углу комнаты потрескивала лучина — свет её прыгал по стенам, цеплялся за узоры трещин в дереве, вырывал из темноты полосы пола. Пламя в любой миг могло погаснуть, время его уже истекало. Кира всматривалась в огонь, будто от него зависела не только эта ночь, но и весь её завтрашний день.