Княгиня из будущего

Глава 30. Кольцо из меди. Спустя год

Снег под сапогами давно перестал быть хрустящим — месился и утопал, превращаясь в вязкую, тяжёлую кашу, прилипал к подошвам и застревал комьями между пальцами. Каждый шаг отдавался тупой болью в ногах, колени сводило от долгой стоянки на морозе. Возле ствола старого дуба воздух был густой, плотный, — тянуло дымом, свежей гарью и чем-то острым, металлическим, что всегда идёт за кровью. Этот запах висел тяжело, как занавес, и не отпускал, забивался в горло, жёг нос, будто нельзя было вдохнуть по-настоящему.

Кира стояла прямо, застывшая, не позволяла себе ни вздрогнуть, ни опустить голову — только пальцы рук, спрятанные в складках ткани, сжимались, и плечи скручивало от холода, словно невидимая верёвка стягивала их всё крепче с каждой минутой. Взгляды дружинников прожигали ей спину — чужие, тяжёлые, настороженные, кто-то смотрел с неприязнью, кто-то с любопытством, но каждый взгляд ощущался, как укол.

Владимир стоял рядом — не вплотную, но и не отдалился, как это бывало раньше. Его лицо — белёсое, даже губы казались обескровленными, только тень гнева пролегла по линии челюсти. Он держал копьё обеими руками, с такой силой, что костяшки побелели, жилистыми, цепкими пальцами, — словно бы сейчас был готов вырваться вперёд, броситься в бой, если понадобится, защищать или нападать, не важно.

Волхв подошёл ближе, закутанный в плащ, тяжёлый, с потемневшими по краям рукавами, поднял вверх чашу с мёдом — и в этот момент его рука не дрожала. Голос прозвучал глухо, из самой земли, каждое слово он выговаривал с особой медлительностью, будто разговаривал не с людьми, а с дубом, с небом, с промёрзлой землёй под ногами, и только эхо крутилось в ветвях, не желая растворяться.

— Соединяю вас под оком Перуна. Да будет она домом твоим, а ты — кровом её.

Владимир кивнул.

— Да будет.

Волхв взглянул на Киру.

— И ты, девка, принимаешь руку княжича?

Она молчала секунду, потом выдохнула.

— Принимаю.

Малуша, стоявшая чуть позади, фыркнула тихо, но Владимир обернулся — и звук сразу исчез.

— Громче, — сказал он. — Пусть все слышат.

— Принимаю, — повторила Кира, уже не шепча.

— Так-то лучше, — кивнул он, но голос дрогнул.

Волхв шагал медленно, обходя их по кругу — трижды, не торопясь, ступал так, что длинный подол его плаща волочился по рыхлому снегу, оставляя едва заметную борозду. На каждом повороте он что-то бормотал себе под нос, шептал, выкатывал слова густым, низким голосом, будто заклинал не только людей, но и сам воздух, и землю, и древний дуб. В глазах у него отражался отсвет костра — слабый, колышущийся, словно живой.

Когда круг был завершён, волхв достал из-за пазухи клубок красной шерстяной нити, аккуратно, медленно вытянул её, чтобы не оборвать, и разорвал отмеренный кусок зубами. Владимир, не дожидаясь приглашения, шагнул вперёд первым — рука его, сильная, прямая, дрожала едва заметно, но он не отвёл взгляда, держал запястье так, будто этот обряд — часть его воли, а не чужой.

Волхв молча обмотал ему запястье, туго, с усилием, перевязал два раза и завязал крепкий узел, чтобы не распустилось ни на миг. Потом подошёл к Кире — та почти не дышала, рука её холодная, тонкая, — и, не спрашивая, повязал ту же нить и ей, стянув кожу до боли. Узлы на обоих — похожие, тугие, как зарок, как клятва, которую нельзя разорвать без крови.

— Узлы крепкие, — пробормотал старик. — Развяжет их только смерть.

Кира чуть дёрнула руку, проверяя. Нить врезалась в кожу, пальцы онемели.

— Сильно, — сказала тихо.

— Должно быть сильно, — ответил Владимир, глядя прямо на неё. — Иначе не держит.

— Не всё должно держать, — отрезала она. — Иногда можно просто стоять рядом.

Он усмехнулся, коротко, почти беззвучно.

— Опять споришь. Даже сейчас.

— А ты ожидал другого?

— Нет, — сказал Владимир честно. — И, наверное, потому женюсь.

Малуша стояла чуть в стороне, в её позе не было ни спешки, ни робости — она внимательно наблюдала за каждым движением, взгляд острый, как лезвие. Прищурившись, она шагнула ближе, подняла обеими руками тяжёлый глиняный кувшин, по стенкам которого текли засохшие потёки, и протянула его волхву, не отводя взгляда. От кувшина исходил терпкий, густой запах крови, поднимался пар, а на горлышке блестела алым свежая струйка.

Волхв кивнул — медленно, со своей невозмутимой, глухой важностью. Он обмакнул в кровь палец, и, не говоря ни слова, резким, уверенным движением мазнул по узлу на запястье Владимира: тёмно-красная полоса тут же расползлась по нитям, впиталась в шерсть. Потом перешёл к Кире — повторил то же движение, оставив на нити пятно, влажное, липкое, тёплое, будто второй зарок. Запах крови стал ещё тяжелее, всё пространство будто сжалось, натянулось до предела, и только узлы, залитые алым, мерцали в полумраке, связывая двоих одной судьбой.

— Кровью — крепче. Теперь не отвернёшься.

Владимир глянул на Киру.

— Не собираюсь.

— Пока не передумаешь, — спокойно ответила она.

Святослав, стоявший в стороне, шагнул ближе, опёрся на меч.

— Хватит болтать, — буркнул он. — Делайте, как положено.

— Да делаем, — тихо сказал Владимир, не отводя глаз от Киры. — Всё как положено.

Волхв медленно протянул вперёд деревянную чашу, тяжёлую, с потемневшими от времени краями, наполненную мёдом — вязким, тёмным, по поверхности которого скользили мутные отражения огня. Владимир взял чашу обеими руками, крепко, по-солдатски, как берут оружие перед боем. Поднёс ко рту, глотнул, не задерживаясь, чуть поморщился — на губах остался вкус тяжёлый, вязкий, будто в мёд намешали золы. Он задержал дыхание, будто проглотил нечто слишком крепкое, и протянул чашу Кире.

Она приняла её осторожно, обеими руками, чувствуя, как липкая сладость тянет пальцы, а по стенкам стекают густые капли. Поднесла чашу к губам, отпила немного — и язык сразу обожгло странной горечью, как будто за сладостью прятался вкус гаря, копоти, зимней ночи у костра. Воздух наполнился этим запахом, тяжёлым, тягучим, и казалось, весь обряд сейчас сгустился до капли на дне чаши, до этого тяжёлого, непроходящего послевкусия.

— Теперь плюнь, — сказал волхв. — В сторону, чтоб дурное ушло.

Кира резко отвела чашу от губ, чуть склонила голову и, не глядя ни на кого, выплюнула глоток на снег. Капля, густая, янтарная, с примесью горечи, ударилась о грязную снежную корку, расплылась тёмным пятном, сразу затянулась ледяной каймой. Воздух вокруг будто дрогнул — на миг стало совсем тихо, даже треск костра замер.

Волхв без суеты опустил чашу на землю, выпрямился, вынул из-за пояса длинный нож с костяной рукоятью. Петух в его руках затрепыхался, изогнулся, но сильные пальцы держали крепко. Одним быстрым движением он полоснул по шее, и багровая кровь брызнула вперёд — тёплая, парящая, попала на снег, оставила на их обуви алые полосы. Кровь растекалась, впитывалась, чернилась в грязном месиве под ногами, пар поднимался вверх.

В дружине кто-то шевельнулся, по рядам прошёл тревожный шёпот. Один из молодых дружинников, не выдержав, поспешно перекрестился, пряча руку в рукав, другой приглушённо выдохнул имя Велеса, будто надеялся, что тот услышит и убережёт от беды. Остальные молчали, смотрели с настороженной, жёсткой настороженностью, как будто за этими действиями пряталось нечто такое, что лучше бы не видеть вовсе.

— Всё, — сказал старик. — Клятва дана. Узел скреплён.