Страница 112 из 475
— Я не буду твоей куклой, — сказала она устало, глядя сквозь него. — Ни сегодня, ни через год.
Он вышел — шаг глухо ударил по доскам, скрип прошёл по полу, как жалоба, дверь захлопнулась с таким звоном, будто в ней оборвалось что-то старое, важное. Воздух дрогнул, стёкла в раме звякнули, с потолка посыпалась пыль. Вся комната сжалась в одну точку, тесную, пропитанную запахом боли и старой, застоявшейся власти.
Кира стояла, не двигаясь, почти не дыша — чувствовала в пальцах тупую, глухую боль, как будто запястье налилось тяжестью и ломотой. Холод уходил по руке, но где-то внутри, в самой глубине, прорезалось неожиданное, чужое облегчение — как тонкая ледяная полоска, расползающаяся по груди. Там, где всегда прятался страх, сейчас было пусто и звонко, будто вымело всё до последней пылинки.
Все слова вылетели наружу — тяжёлые, непримиримые, и с ними ушло что-то необратимо важное: страх, прежняя покорность, даже старая, невольная вера в то, что можно как‑то уладить, не потеряв себя. Теперь ничего уже не вернуть: ни власть, ни трещащий ультиматум, ни ту границу, за которой княжеская ярость больше не страшила — потому что в этом холоде, в этом последнем упрямстве, было всё, что у неё осталось.