Княгиня из будущего

Он будто споткнулся об эти слова — замер, не дыша, и на миг показалось, что всё рухнет: и ярость, и тяжесть в плечах, и этот леденящий жар между ними. Рука дрогнула, ослабла, но не отпустила.

— Я устал, Кира, — сказал он глухо, будто каждое слово давалось через зубы. — Я правда... устал. Ты везде. Во сне — стоишь и смотришь. В каждом разговоре твоё имя. Все про тебя говорят, все ждут, что я сделаю, что решу... Я не знаю уже, что ещё можно...

Он осел плечами, голос хрипел, будто обжёгся. Глаза помутнели, в них не осталось ни злости, ни власти — только эта выжженная, истерзанная усталость, которая страшнее ярости.

— Можно уйти, — бросила она, слишком резко, и голос сорвался, стал шершавым, будто царапал горло.

Владимир не ответил сразу. Только дышал — шумно, рвано, будто боролся с самим воздухом. Потом резко дёрнул рукой, швырнул её запястье прочь, словно оно обожгло его.

— Думаешь, я не могу? — сказал он, и в этом был почти смех, сухой, надломленный. — Думаешь, мне не хватит воли?

— Я не думаю ничего, — выдохнула она. — Но я не буду.

Владимир резко повернулся, плечо задело край лавки — в тесной комнате любая оплошность звучала слишком громко — и шагнул к стене, сжав кулак так, что костяшки побелели, налились болью. Замахнулся коротко, без замедления, будто всё это напряжение, всё, что жгло изнутри, должно было выйти одним ударом. Кулак врезался в бревно — глухо, с сухим, злым треском. По старому дереву сразу поползла сеть мелких трещин, откуда высыпалась труха, мелкая, рыжая, как сухая пыль, опала на пол и тут же растворилась среди пятен инея.

Сверху, будто испугавшись, дрогнула и зазвенела посуда, спрятанная в ящиках, — тонкие чашки, жестяные миски, глиняные крышки, всё задребезжало, отозвалось по углам комнаты звоном, который не стихал, а только множился, подхватывался эхо. Этот звук — дребезжание, глухой, обиженный удар — растёкся по избе, проник в каждую щель, будто выпустил наружу всё то, что годами копилось в стенах: злость, усталость, страх.

— Ты меня с ума сведёшь, — сказал он уже другим голосом, хриплым, почти тихим, каким говорят не князья, а просто люди, которым больно.

Кира опустила голову, глядела в пол, видела щель между досками, туда, где всё время копится пыль. Дышала ртом — воздух был тяжёлый, но свой, наконец‑то свой.

— Может, пора оставить меня в покое, — прошептала она, не поднимая глаз.

Он стоял у двери, темнея спиной, огромный, неподвижный, будто высеченный из железа.

— Я не умею по‑другому, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Голос звенел глухо, почти в пол, — Никто не учил.

Кира не ответила сразу. Лишь подняла голову, медленно, будто выныривала из ледяной воды. Подбородок вскинула упрямо, взгляд держала прямо, в него, будто намеренно искала глаза, в которых горело всё — усталость, злость, страх, что сам себя разрушишь. Тень от его фигуры пересекла всю каморку, поглотила свет от лампы, воздух стал густым, почти стоячим. Владимир не уходил. Стоял, не двигаясь, близко — так, что её едва касался пар его дыхания.

— Не умеешь? — сказала она тихо, но в этом «тихо» было больше силы, чем в крике. — А попробуй. Хочешь, я научу?

Владимир дернулся, скрипнул зубами, пальцы на сжатых кулаках хрустнули, будто там ломались сухие ветки. Губы дрогнули. В голосе — угроза, бессилие, какая‑то почти детская растерянность:

— Я не... Я не мальчишка, чтобы учиться у тебя, поняла? Ты тут никто! Ты...

— Я человек, — перебила она быстро, чтобы не дать ему разогнаться, сорваться в ту же ярость, от которой камни дрожат. — И я тебе говорю: год. Жди год. Женись — тогда делай что хочешь.

Он замер, не сразу понял. Моргнул один раз, будто стряхивая непонятные слова, потом шагнул к ней, резко, схватил за плечи, пальцы впились, оставляя синяки под тканью.

— Ты... ты мне условия ставишь? — выдохнул он с хрипом. — Ты что, княгиня? Ты кто вообще такая?! Думаешь, я буду ждать? Думаешь, я стану плясать под твои слова?!

— Ты сам не знаешь, чего хочешь, — сказала она спокойно, просто, как будто говорила о чём‑то давно решённом. — Ты хочешь меня — или власти надо мной? Если власти, — возьми силой. Если меня — жди. Год. Потом решай.

Владимир на миг будто окаменел, потом резко отпустил, оттолкнул её от себя, обернулся к двери, пошатнулся, будто в грудь ударили. Плечи ходили ходуном, дыхание сбивалось. Он вскинул руку и ударил кулаком в стену — рядом с её лицом. Глухо, тяжело. Дерево треснуло, осыпалось сухой трухой, а из рассечённых костяшек тонкой струйкой потекла кровь, капнула на пол, тёмная, густая, живая.

— Ты кто такая, чтобы мне условия ставить?! — выкрикнул он, хрипло, на грани срыва, голос рвался, будто что‑то внутри горло сдавливало. — Я тебя мог бы сейчас…

— Но не сделаешь, — перебила она спокойно, прямо, каждое слово резкое, отточенное. — Не сможешь.

— Думаешь, не смогу? — он злобно вскинулся, в голосе появилась жёсткая насмешка, почти звериная.

— Думаю, если сделаешь, станешь не князем, а зверем. Ты выбираешь, — произнесла Кира, не опуская глаз, стоя ровно, не прячась.

Он дышал всё тяжелее, стоял над ней, широкими плечами загораживал свет, смотрел с такой ненавистью, что в глазах отражались искры. В этом взгляде была и зависть — мучительная, едкая, как будто он впервые понял, что сила — не всегда власть, а вещь вдруг оказалась сильнее хозяина.

— Ты… ты с ума сошла, — выдавил он, запинаясь. — Я мог бы… я бы, но… — голос захрипел, оборвался, и он снова ударил кулаком по стене, так что посыпалась труха, пальцы окрасились кровью.

— Год, — спокойно повторила Кира, будто подводила черту. — И женись. Или забудь обо мне вообще. По‑другому не будет.

Владимир резко пошатнулся, сделал шаг к двери, остановился, в груди клокотало что‑то невыносимое, словно хотел сказать — проклятие, угрозу, мольбу, но только зубы стиснул так, что скулы выступили белыми.

— Да сгинь ты… — бросил он, почти шепотом, но так и не двинулся с места.

— Это мой выбор, — отчётливо, спокойно, голос прозвучал в тишине, как шаг по насту. — Ты не получишь меня только потому, что захотел. Я не вещь. Я либо твоя жена, либо никто.

Он дышал прерывисто, жёстко, почти рывками; руки тряслись, пальцы разжимались, снова сжимались в кулаки. Владимир сделал шаг ближе, подошёл почти вплотную, уставился прямо в глаза, будто выискивал слабость, которую хотел бы сломать.

— Думаешь, я этого не смогу? Думаешь, я уступлю? Я… — его голос осип, ломался, но за этим был металл, колючий и рваный.

— Ты можешь всё, — тихо сказала Кира, даже не дрогнув. — Кроме одного — заставить меня быть твоей вещью. Это невозможно.

Он замолчал, смотрел на неё пристально, долго, будто выискивал в лице изъян, слабость, любой признак того, что она сдастся. Глаза его почти не моргали, дыхание вырывалось шумно, словно из разорванной груди. Потом он, медленно, с какой‑то болезненной осторожностью, отступил назад, уткнулся плечом в косяк, будто искал во всём этом комнате хоть одну опору.

— Я тебя сломаю, — выдохнул он сипло, одними губами, почти беззвучно.

— Нет, — ответила она твёрдо, не оставляя ни малейшей тени сомнения. — Уже нет.

Владимир резко развернулся, шагнул к двери, но на пороге снова застыл, обернулся через плечо. В лице — усталость, злость, замешательство, что‑то невыносимо человеческое, уязвимое.

— Ты правда… ты на самом деле готова так жить? Вечно спорить со мной, вечно перечить?