Страница 31 из 79
Она морщится, представляя это.
— Это чертовски страшно.
— Да, и у меня есть шрамы, которые доказывают, что это дерьмо действительно произошло.
Её глаза загораются.
— Ты не можешь просто сказать это и не показать мне.
Оттолкнувшись от стены, я хватаюсь за край своей толстовки и футболки, которую я надел под неё, затем поднимаю их, чтобы обнажить десятисантиметровую рану на правом боку.
— Думаю сделать татуировку, чтобы скрыть это, но пока не решил.
— Почему? Разве шрамы и всё такое не возбуждают девчонок?
Я пожимаю плечами и возвращаю одежду на место, прежде чем встретиться с Лекси взглядом.
— Не уверен, но ты — девчонка. Ты возбуждена?
Вопрос заставляет её замолчать. То есть, губы приоткрыты, она лихорадочно моргает, пока не приходит в себя. Потом она смотрит на меня, и, если я не брежу, она слегка ухмыляется.
— В любом случае, вопрос номер...
— Подожди, ты не ответил на последний вопрос.
Её ресницы трепещут, когда она поднимает взгляд от листка.
— Так, ну, я сломала лодыжку в молодости. Было ужасно больно.
— Как это произошло?
Она делает вдох, и я заинтригован.
— Эта история не так уж и интересна. Я...
Ее голос затихает, и я остаюсь в неведении.
— Ты что?
Наступает долгая тишина, которую заполняет только плейлист Джосс.
— Если ты не хочешь делиться, это нормально.
— Нет, сегодня мы должны быть открытыми и честными, верно? — спросила она, опустив взгляд, и мне стало почти жаль, что я не позволил ей пропустить этот вопрос.
— Однажды ночью мои родители сильно повздорили — моя мама и мой родной отец, Артуро. С Бенни они никогда не ссорятся, — объясняет она с отстранённой улыбкой. — Но я услышала крики и выскочила из комнаты, чтобы подслушать. Когда крики стихли, я поняла, что отец уходит, и запаниковала. Я побежала вниз по лестнице, чтобы догнать его, но потеряла равновесие и практически скатилась вниз. Следующие пару часов я провела в отделении неотложной помощи.
Ухмылка, за которой она пытается скрыться, меня не обманывает. Я слишком часто носил такую же, чтобы не узнать её.
Инстинкты подсказывают мне оставить всё как есть и больше не расспрашивать её, но во всём этом есть смысл. Мы должны копать глубже, обсуждать что-то серьёзное.
— Это была та ночь, когда он ушёл навсегда?
Она моргает в мою сторону, как будто удивлена, что меня это вообще волнует.
— Нет, вообще-то. Он приходил и уходил ещё несколько месяцев после этого, пока маме наконец не надоело его пьянство. Она пыталась подождать, посмотреть, предпочтёт ли он нас бутылке, но… этого так и не произошло.
— Ты когда-нибудь говорила об этом с Блю? Ну, знаешь, ведь её отец — выздоравливающий алкоголик?
Она отмахивается от эмоций, которые нахлынули на неё после моего вопроса.
— Нет. Я никогда не была девушкой, которая всё показывает и рассказывает, — отвечает она. — В смысле, если бы я рассказала ей всё, что у меня есть, это бы ей не помогло.
Я с этим не согласен, но держу своё мнение при себе. В основном потому, что, как мне кажется, она не делится этой информацией потому, что ей слишком больно возвращаться к этому.
На самом деле, об этом мне говорит и блеск её глаз.
Девочка такая стойкая, что даже её собственные слезы боятся пролиться.
— Можем ли мы теперь перейти к следующему вопросу?
В её тоне есть резкость, но я начинаю видеть её насквозь, вижу эту тактику запугивания, которую она использует, чтобы держать людей на расстоянии. Но на этот раз я ей всё же позволил.
— Конечно, что дальше?
Она опускает взгляд.
— Вопрос шестой: как первое разбитое сердце — романтическое или какое-либо другое — изменило вас?
Когда она заканчивает, наши взгляды встречаются, и у меня такое чувство, что она рада, что я в центре внимания и поэтому отвечаю первым.
— Чёрт. Похоже, это только что стало реальностью, да? — Я выжидаю, потягиваясь. — Давай посмотрим. Должен сказать, это научило меня, как опасно возносить кого-то на пьедестал. Когда ты это делаешь, ты сам себя обрекаешь на унижение. Каждый грёбаный раз.
Даже если бы я не знал еще пары случаев, когда она могла бы это понять, взгляд её глаз говорит мне, что она верит каждому сказанному мной слову.
— Твоя очередь.
Она снова смотрит на вопрос, и её челюсть напрягается.
— Это научило меня, что, в конце концов, если моё сердце разбито, это будет на моей совести. Если я подпущу кого-то настолько близко, чтобы этот человек знал, за какие ниточки дёргать или на какие кнопки нажимать, чтобы развалить меня на части, то виновата буду я. И никто другой.
До этого разговора я знал, что эмоциональные стены этой девушки невероятно высоки, но понятия не имел, что они многокилометровые. То, что она увидела и пережила, определённо её сломило.
Сильно.
— Вопрос седьмой: кому, по вашему мнению, следует позвонить в первую очередь, если дела пойдут плохо?
Я наклоняюсь к корзинке с закусками и хватаю пакет чипсов, одновременно отвечая:
— Мои братья. Всегда.
Она кивает, не выглядя удивлённой.
— Для меня это Бенни.
Я удивленно поднимаю бровь, вспоминая два их взаимодействия, которые я наблюдал. Один раз — издалека, у полицейского участка, а затем вблизи, во время воскресного ужина. В основном, она казалась раздраженной просто от того, что находилась с ним в одной комнате, так что я не понимаю.
— Я знаю, странно это слышать, учитывая, что иногда между нами бывают напряженные отношения, но мы честны, так что…
На её губах играет легкая улыбка, но я не упускаю из виду, что ей, кажется, неловко за то, что она призналась в этом.
— Наверное, я это понимаю. Он кажется хорошим парнем, и видно, что он о тебе заботится.
Родригес кивает, теребя серебряный браслет, который сочетается с серьгами в её ушах.
— Мне бы хотелось сообщать ему больше хороших новостей, но в последнее время это не так.
В её взгляде есть что-то такое, что заставляет меня замереть, глядя на неё и я задаюсь вопросом, почему её мысли вдруг кажутся такими далекими.
— Твои родители разозлились из-за всей этой истории со сломанными пальцами?
Что-то в моём вопросе вызывает улыбку на её лице, смягчая её обычное жесткое выражение.
— Слово «разозлились» даже близко не сравнится с тем, что они чувствовали, — отвечает она. — Но только потому, что они не знают всей истории.
Я хмурюсь.
— Всей истории?
Она выдыхает, и мы встречаемся взглядом. Мне кажется, она пожалела, что я спросил, но сегодня мы обещали быть честны друг с другом, поэтому она отвечает.
— Коул, этот парень с пальцами, был настоящим любителем похаживать по чужим личным границам. Он, похоже, никак не мог понять, как держать свои руки при себе, так что… я ему показала, — добавляет она с лукавой ухмылкой, от которой я смеюсь.
— Чёрт, Родригес. Ты даже не раскаиваешься, да?
— Нет, чёрт возьми. Ну, если только не считать желания, что это ещё раз подтвердило то, что мама и Бенни уже обо мне думают.
Ухмылка исчезает и снова появляется грусть.
— Почему ты им не сказала?
— Так сложилось исторически, — отвечает она, пожимая плечами. — Они привыкли, что я всегда всё порчу, так что шансы, что они посмотрят на вещи с моей точки зрения, не в мою пользу.
— Я в это не верю. Ни на секунду. И поверь мне, я сразу узнаю, что такое паршивое воспитание.
Это заставляет её улыбнуться, и это немного снимает напряжение. Я вспоминаю тот вечер, как Бенни обращался с ней как с родной дочерью, и как я бы хотел, чтобы у меня была такая же.