Тёмный век

А старческий голос продолжал скрипеть. В обычных бытовых беседах на английском (не говоря уже про немецкий!) Младший, несмотря на богатую практику, иногда всё же чувствовал барьер – не языковой, а скорее, ментальный. Лексико-семантические поля разных языков очень различны. Где-то есть двадцать слов для снега, где-то нет ни одного. Но сейчас он словно забыл, что говорят они на наречии, которое ему не родное.

– Я смотрю... и не вижу никого, кому можно передать бразды. Мою ношу, – продолжал говорить старик, глядя куда-то в себя, – Много честных. Но глупых. И горстка шизанутых романтиков, философов... Я на таких насмотрелся за свою жизнь. Мастера болтать и поучать, но даже ларёк с гамбургерами не откроют. Мы, дети двадцатого века, были прагматиками, рационалистами, держали цивилизацию на плечах. Да, как атланты. А вы сможете без нас? Вам ведь будет ещё тяжелее. Скажи мне, что общего у Старика и Ребёнка?

– Оба могут лепетать и писать в штаны, – без секунды задержки ответил Саша.

– Браво. Ты умеешь схватывать главное. Но разве их ждет одно и то же?

– Да, сэр. Одно и то же. Просто в разное время. Плюс-минус пятьдесят… даже семьдесят лет – для планет и звёзд – это один миг.

Младший вспомнил, как Денисов рассказывал примерно такую же притчу, имея в виду нынешнее состояние цивилизации.

Элиот невесело усмехнулся и кивнул. Налил себе из бутылки с янтарной жидкостью. Съел незнакомый Александру фрукт, осторожно подцепив клешнями. Выглядел тот заманчиво, но вид у Изобретателя стал кислее некуда.

– Марс... Я ведь хотел туда попасть. Не думал, что мы все туда попадём...

Младший не сразу понял, о чём это он. Но вспомнил «марсианские» поля Урала с бугристой отравленной почвой, где даже трава не растёт, голые холмы и мёртвые города. Провал рядом с Прокопой, ледяные пустоши севера Сибири, пустыни и ядовитые болота Африки (знал только по рассказам, но верил – а ведь там ядерных бомб не взрывалось). Да и здесь в Европе... хватало жутких мест. Всё это больше походило на чужую планету, чем на Землю, какой она была показана в старых фильмах.

– Допустим, межледниковье кончится. И придёт гляциал, ледниковая эпоха, которой ты так ждёшь. Пусть даже через тысячи лет.

– Ну… значит, у нас ещё полно времени, – осторожно ответил Младший, не понимая, к чему тот клонит.

– И ты думаешь, что тогда мы будем готовы лучше, чем сейчас? А если льды остановятся на широте Лондона... или Парижа.

– Такое уже было, сэр. И всё равно мы выживали. Миллион лет назад, после взрыва сверхвулкана, было ещё хуже. Людей оставалось пять, максимум десять тысяч человек. Отбор выкашивал слабых, но остальные шли дальше и размножались.

– Не сравнивай... Хотя и тогда мы прошли все «бутылочные горлышки» невероятным чудом. Временами людей на Земле оставалось меньше, чем в этом здании. И похолодание, о котором ты всем говоришь – не единственная возможная беда. Есть ещё опустынивание. Содержание кислорода упало, биоразнообразие уменьшилось, как после падения метеорита. Легкодоступные минеральные ресурсы сильно исчерпались… тут нам прошлые поколения подгадили. Хотя и я в их числе.

– Это вопрос геологоразведки, – попробовал возразить Младший. – В Сибири ещё полно углеводородов. И в других частях света есть месторождения, которые не были рентабельны тогда, но вполне могут стать таковыми сейчас, – стоял он на своём. – Если не тратиться на ерунду типа 20-й версии смартфона, сырья хватит с избытком для нового старта.

– Без погони за «ерундой» не будет прогресса, парень… Люди хотят приятно жить, а общественно-полезные дела делать в свободное время. Пару минут в день. Поэтому и нужен кнут и пряник. Но в любом случае… негативных факторов имеется столько, что они расселись как Сциллы и Харибды вокруг узкого выхода. Двадцать... нет, уже тридцать лет назад мы в Основании рассмотрели десять сценариев будущего. И только два из них более-менее позитивны.

– Какие? При каких условиях?

– Не помню. Такие, что мы выберемся за тысячу лет к «девятнадцатому веку». Не важно! Жизнь не подчиняется теории вероятностей. Проблема, что мы, люди, стали в разы слабее, чем были до Войны, в плане возможности пережить глобальные катастрофы. Вроде смены полюсов, извержения стратовулканов, выхода газовых гидратов в атмосферу, падения астероида или гамма-всплеска в нашем рукаве галактики. Хотя такие вещи маловероятны. А вот колебания климата, новые патогенные микроорганизмы... как показывает история, всё это будет накатывать волнами. Сможем ли мы не только выжить, но и опять подняться? Чёрт его знает.

Младший скосил глаза на планшет, проверив, не выключился ли тот. Нет, всё ок.

– Но я так далеко вперёд не загадываю, – продолжал Элиот. – Мне всё больше кажется, что люди безнадежны. Bydesign. По природе. Зачем сохранять технологии и информацию для питекантропов? Лучше уж ждать, когда грызуны эволюционируют. Единственное, что сейчас имеет смысл – это наслаждаться жизнью и консервировать данные… на миллионы лет. Про капсулу на Луне я тебе уже говорил. Знаю, что китайцы тоже создали резервное хранилище на её обратной стороне. Мы обнаружили его с орбиты. Возможно, те, кто придут после нас… обнаружат и мою капсулу, и это китайское хранилище. Вероятно, в нём полное собрание речей товарища Мао. Или любимые цитаты действующего Великого Руководителя. А может, список разрешённых фасонов штанов и блюд из риса.

Младший не знал, что на это ответить. Представил себе, с какими «лицами» alien’ы будут это дешифровывать.

Какое-то время они сидели молча. Младший, наконец, не выдержал:

– И это всё? Всё, что вы мне хотели сказать?

– Нет, конечно, – мистер Мастерсон потянулся. – Подожди. Ты не против, если старик примет своё лекарство?

Не дожидаясь, да и не нуждаясь в ответе, раскурил ещё одну самокрутку. Лицо его расслабилось. Казалось, даже морщин стало меньше.

Младший сделал вид, что не возражает, хотя на этот раз дыма было гораздо больше.

– А если людей не спасти, для чего тогда жить, сэр?

– Ловить от жизни кайф, – Элиот затянулся и блаженно откинулся в кресле, – Ой, об этом я уже говорил... Кстати. Ты знаешь, что находится на нижнем уровне бункера, сынок?

Младший по возрасту годился ему скорее в правнуки, но эту фамильярность для себя отметил.

– Суперкомпьютер?

– М-да… не умеем мы хранить секреты. Но ты вряд ли знаешь его специфику. Я называю его «Машина Миров». Это великий сочинитель. Каждый день его работы – это рождение новых вселенных. Примитивных, схематичных… но уникальных. Он создаёт миры и биомы – не прорисовывает каждый камень, а описывает всё сжатыми формулами. Но там есть... свои галактики с законами физики, которые, конечно, отличаются от наших. До Войны мы не успели обеспечить нужное число петафлопсов для детализации. А теперь, сам видишь, трудновато купить комплектующие, – Элиот саркастически хмыкнул. – Более сложные, чем картридж от «Нинтендо». А вот если бы мы тогда отдали под его нужды мощный дата-центр и подключили к глобальной сети… он бы развернулся на полную мощь. Но! В этом нет никакого смысла… людям это быстро бы наскучило. Хотя этой Машине не нужны люди и их задания. Она творит для себя! Постоянно. И как будто... творит по собственной воле. Арт-терапия для одинокого ИИ в депрессии, разочаровавшегося в своих создателях?.. Много раз я смотрел эти поделки. Чаще всего мёртвые ландшафты. Странная природа… часто она противоречит законам земной физики, с другими константами и пределами. И очень редко... там встречались даже... создания. Которых можно назвать словом «жизнь». Они обменивались информацией, развивались, «жили», множились... вымирали. Хотя состояли из цифр и «весили» всего несколько килобайт. Представь существо из точек и линий. Из двухмерного мира, для которого мы, трёхмерные – словно лавкрафтовские чудовища из Неведомого Измерения. Наверное, они боялись бы нас. Творцов. Не понимая, насколько мы сами слабы и закрыты, как чьи-то игрушки, в коробку. Впрочем, они все уже умерли. Но родятся новые. Хотя я думаю, это обычный «баг». Сбой.