Тёмный век

Кто-то из маршалов Цитадели должен был стать помощником палача. И вот тут Младший опять вытянул чёрный шарик. По жребию у них определялись многие вещи.

Александр думал, что повесит душегуба без жалости, как поганую крысу. Тем более, не он надевал петлю, завязывал узел и готовил преступника к процедуре. Ему надо было только нажать на рычаг. Но оказалось, что всё это хуже, чем убийство в бою. В момент, когда должна была опуститься площадка под ногами приговорённого, Саша понял, что сейчас услышит хруст шейных позвонков. Он непроизвольно зажмурился и буквально почувствовал, как ему самому сдавило горло. Всё-таки, он не совсем лишён эмпатии.

Возгласы зрителей, стоявших за ограждением эшафота. Хрип. Почему-то долгий, не затихающий. Скрип виселицы. Так скрипят качели... Александр открыл глаза. Всё оказалось страшнее, чем он ожидал: позвонки не сломались, преступник задыхался, дико вытаращив глаза и сучил ногами, пытаясь нащупать опору. Всё было мерзко, физиологично, животно…

Наверное, что-то можно было сделать. Снять его с веревки, повесить заново. Или пристрелить. Младший кинул быстрый взгляд на палача. Лысеющий расплывшийся бауэр, работавший забойщиком скота на бойне Клаусталя, ответил ему каким-то неопределённым жестом, который Саша перевёл как: «не парься». Палач был пьяница и не только мясник, но и сапожник. Который и в Африке сапожник – ругался так витиевато, что о значении половины слов Младший мог только догадываться. Похоже, он был ещё и драчуном, видно по роже и кулачищам. Но дело своё знал. Скот забивал по старинке, хотя Основание и настаивало, чтобы при этом использовался гуманный пневматический пистолет (но они частенько ломались).

Младший вдруг ушёл в себя. Перед его глазами на грубо сколоченной виселице дёргался в конвульсиях другой человек. Саша не видел его лично, но слышал о нём. И хотел бы лицезреть на этом месте. Вся его эмпатия растворилась. Накатили воспоминания, которых он обычно старался избегать.

Когда Данилов вернулся в реальный мир, преступник висел неподвижно. Палач проявил милосердие и оборвал его мучения. Как именно, Саше было неинтересно. Может, за ноги дёрнул, может, ещё что сделал – в каждой профессии свои секреты мастерства.

– Дай Бог такого палача каждому, – самодовольно произнёс толстяк. Явно коровок и свинок тоже убивал одним ударом. Для людей средневековья большой разницы нет.

– А иначе ваши его снимут и помилуют, – шепнул мясник-колбасник-сапожник. – Уже двоих так… мы собирались вешать, и тут звонит ваша мадам-советница по этике и говорит: негуманно, настаиваем заменить на каторгу, пусть камень дробит... А он оттуда дёру даст через год-другой. Ступай домой, мальчик. Мы его похороним. За оградой кладбища. Всё-таки он был человеком, хоть и мразью. Только колышек забьём, чтобы не вздумал вернуться.

Но Саша не ушёл сразу. Не то чтобы ему уж очень было интересно, но он решил, что надо посмотреть процедуру до конца. И для общего развития, и по долгу службы.

Приехал гробовщик, привёз на телеге очень простой гроб, дно которого было засыпано тонким слоем свежей сосновой стружки. Гробовщик с помощью палача положил на эту стружку тело. Оказывается, мерку он снял с ещё живого висельника. Священник прочитал над ним всё, что полагается, и телега покатила в сторону кладбища, где гробовщик похоронит новопреставленного за счёт общины. Хотя с родичей, возможно, высчитают и за гроб, и за верёвку. Ну, что же – ничего нового Саша не узнал. Но до конца дня он не раз вспоминал привидевшуюся картину – ненавистный враг качается на перекладине с петлёй на шее.

Когда Младшего произвели в маршалы (младшие!), он думал, что в основном придется защищать долину от настоящих преступников – «моджахедов», «беженцев», и иже с ними. Но этим занимались рыцари и паладины. Вот там бывало иногда жарко. А стражам и маршалам нужно было патрулировать рынки и охранять караваны с картошкой или зерном, на которые настоящие бандиты не нападали. Но иногда груз пытались украсть бедняки, разрезая брезент во время стоянки.

Вот и приходилось иметь дело с такими же бедолагами как висельник... который, судя по биографии, не был закоренелым. Ещё попадались конокрады и похитители коров. Одного из них клаустальцы тоже требовали повесить, потому что он убил старого пастуха, невовремя заметившего кражу. Но было доказано, что убийство это – ненамеренное. Лишь толкнул, а тот разбил голову. Казнь заменили каторгой, а оттуда убийцу через пару-тройку лет, вероятно, выпустят. За хорошее поведение. Вход в зал суда всегда был свободный, и молодежь из Академии открыто сочувствовала подсудимым. Считалось, что пойти на преступление тех заставили тяжёлые жизненные обстоятельства, а не порочная натура.

Такую поросль они взрастили. То ли хиппи, то ли вечные подростки. Не похожие на крестьян из соседних поселений. Нет, совсем не ленивые и не избалованные. Готовые кинуться на помощь, даже подвергнуть риску свою жизнь. Но не очень приспособленные к миру, каков он есть. Примерно таким был он, Александр, когда был ещё Сашкой и жил в Прокопе, под крылом у семьи. А сейчас он отличался от них только благодаря своему разностороннему опыту. Мало кто прошёл через то, что ему пришлось пережить. И слава богу. Главным выводом из его первой, дорожной «академии» была утрата веры в Человека. Привычка ждать от него гадости и неблагодарности. Не демонических поступков, а прагматичных… но глупых. И даже то, что на его пути попадались хорошие люди, картину мира не меняло. Может, эти хорошие отнеслись бы к нему иначе при других обстоятельствах?

И никакие гуманитарные курсы не могли это знание вытравить. А у его ровесников, которые прожили в Основании полжизни, а тем более родились здесь, такого опыта не было. Они не получали по морде от бандюгана просто за то, что не там ходили. Вот и считали преступников угнетёнными и жалели всех без разбора.

Палача потом ругали за «изуверство» – хотя тот не был виноват, что у приговорённого оказалась слишком крепкая шея. А Младший не был виноват тем более. В его обязанности входило подготовить площадку, а не узел вязать.

За дверью послышалось позвякивание. Дежурящий сегодня младший маршал привёз на тележке ужин. Кстати, основной его пост находился в главном вестибюле, куда на большой монитор выводились изображения с камер видеонаблюдения, установленных в коридорах на всех этажах. Это было скорее перестраховкой, а не насущной потребностью. Порядок в коммуне соблюдался как-то сам собой, без больших усилий.

В карантинном блоке, возможно, когда-то тоже был пост, но теперь от него остался только щиток с висящими на колышках ключами. Комнаты с находящимися в карантине общинниками не запирались, они вольны были выходить в коридор. А могли и вовсе уйти по своим делам, им бы не заломили руки и не притащили бы насильно. Но все добросовестно выполняли правила. Саша уже не удивлялся такой сознательности.

Он был не голоден, но еда на подносе выглядела довольно аппетитно. Рыбные котлеты, рис, овощной салат. Не заметил, как всё съел. Сполоснул тарелки в раковине, вернул поднос на тележку. Снова вытянулся на кровати, ещё раз попробовал что-нибудь почитать. Нет, рой мыслей в голове не давал ни следить за сюжетом, ни уснуть.

В настоящий момент священника в городе временно не было. Пастор отец Альфред недавно сбежал, обозвав членов Основания богохульниками и призвав им молнии на головы. Младший не знал, что переполнило его чашу терпения. Даже бюргеры и фермеры не смогли уговорить того вернуться. А нового, более терпеливого (или прогрессивного), ещё не нашли.

Общение с крестьянами и горожанами показывало, что они воспринимают Основание как полезное, хоть и опасное чудо природы. Орден частенько помогал им продуктами при неурожаях, семенами и другими нужными вещами. Не говоря уже про благоустройство, типа ремонта дорог, канализации и водопровода в городе. Нет, местные жители поначалу были готовы заплатить или отработать. Когда им каждый раз поясняли, что услуга безвозмездная, это приводило их в ступор («чёртов коммунизм!»). Но постепенно люди привыкли, и халява уже расценивалась, как должное.