Тёмный век

Хуже всего, по мнению Саши, были паломники-экуменисты, разбившие палаточный лагерь недалеко от города. Их экуменизм сильно отличался от того, что задумывалось изначально. Вместо метафорического Разума и реальной науки они верили, что Триединый Бог-Христос, Бог-Аллах и Бог-Будда даруют с небес чудеса науки за активную веру людей в прогресс. Странно, что о Яхве забыли.

Ритуалы их были дикой мешаниной из всего, что можно вычитать в священных книгах, в фолиантах по оккультизму и просто в фэнтези. Эти каргокультисты стекались тонкими ручейками со всех соседних земель. Жили в Клаустале, снимая углы в домах или чердаки, или рядом с ним на пустыре в палатках. Их символика могла вызвать сладкий экстаз у довоенного любителя заговоров: глаз в пирамиде, магические цифры из нумерологии, разноконечные звезды, полумесяцы и кресты, вписанные друг в друга... Только индоевропейские свастичные орнаменты они не использовали.

Младший знал, что Основание вместе с городской ратушей пыталось прогонять этих сумасшедших, но потом на них махнули рукой. В Цитадель их не пускали, в Академию принимали, только если те могли сдать экзамен (а они обычно не справлялись).

И вот они жили табором снаружи, иногда создавая проблемы себе и местной общине. Но платили небольшие подати и арендную плату. Именно из таких фанатиков был кондитер-булочник, с которым Младший пообщался в дилижансе по дороге сюда. А были и похуже, без профессии и здравого ума, но с верой в чудеса, пусть и механические. Большинство людей строили представление об экуменистах именно по таким персонажам.

«Бабушка говорила, что вначале мы в шутку называли себя сектой, – рассказывала Эльза. – Кто знал, что так всё обернётся?».

Младший видел в этих с виду безобидных пришлых тревожный симптом. Симптом неизбежного кризиса в сложных системах. Замену рацио ритуалами и общую стагнацию.

Кредо Основания было в том, чтобы вырастить дерево разума из семечка знаний, поливая его трудовым пОтом. Не спеша, за сотни лет. На фундаменте просвещения, а не насилия. Это было благородно, красиво… но Младшему хватало знания истории, чтобы понимать, что такие катакомбные гностики и прочие прекраснодушные мечтатели – всегда проигрывали более деятельным и жестоким, пусть и менее умным. А историю, увы, делали другие. В огне, в грязи и крови.

Под эти размышления он незаметно заснул и проспал до самого утра. Видимо, сказалось напряжение последних дней.

И вот Саша шёл к себе. Общий коридор уже был украшен к очередному празднику. Маски, гирлянды, флажки… Занимались этим все вместе, каждый привносил что-то своё, поэтому он замечал элементы и африканские, и латиноамериканские, и полинезийские. Младший даже не понял, что это за праздник. Да и какая разница? Будет шумно и весело. Александр уже привык, и относился к такой движухе, как к неизбежному злу, которое надо просто пережить.

В одном из залов, к которому он сейчас подходил, звучала гитара. Издалека ему показалось, что это какой-то протестантский гимн, но то была песня Джона Леннона – “Imagine”: «Представь, что нет бездомных, и нет здесь богачей. Ни голода, ни злобы, лишь братство всех людей…». И так далее. В голову пришла ассоциация с бардовской песней совсем другой страны. Типажи небритых длинноволосых исполнителей были знакомы ему по старым фильмам.

В зале сидела небольшая компания, на столе была разложена «Монополия», от которой на время отвлеклись, чтобы помузицировать. Старые деньги – евро и доллары – использовали тут как игровую валюту. Глупо, но мило. Иногда Младший тоже принимал участие в этой старой доброй игре. Гитара замолчала, начался новый раунд.

– Ну, товарищи, разбирайте ваши бесполезные зелёные и синие бумажки! – раздался зычный голос Держателя Банка. – И да пребудет с вами низкая ставка рефинансирования и боги всемогущей ФРС. И пусть не поглотит вас ипотечный пузырь и не обрушится вам на головы госдолг США! Аминь.

– Что значит «ипотечный»? – переспросила Держателя хрупкая девушка с морковно-красными волосами (опять забылось её имя). – Что вообще такое… ипотека?

– Это такая пандемия.

Посмеялись. Но вряд ли они до конца могли осознать это понятие... даже если читали о нём в книгах. Как и термины: акционерный капитал, фонды, тресты, фьючерсы… Настольная «Монополия» была в Основании единственным признаком частного бизнеса. В остальном царили социализм и уравниловка. Вот только здесь они выглядели совсем не страшными и вроде бы эффективными.

Личной собственности у членов общины почти не имелось. В принципе, имуществом владеть не запрещалось, если хранишь его в своем шкафчике (и оно туда помещается). Но никто не занимался накопительством и, тем более, извлечением прибыли для личного пользования, кроме мелочей в виде хобби. Да и за это считалось хорошим тоном не держаться, а раздаривать на ежегодный индейский праздник Потлач.

Младший этой традиции не следовал.

Те, кто в интересах ордена занимались бизнесом, торгуя с внешним миром, не воспринимали продукты и плоды этой торговли как свои, всё шло в общий фонд. Данилов не смотрел бухгалтерских книг, но знал, что каким-то образом дебет с кредитом сходился.

Только вдуматься – коммуна, основанная бывшим миллиардером, чем-то напоминала коммуну на Урале, в которой вырос старый Краснов, дед Киры.

Словно антитеза к этой мысли – около открытой двери в зал лежала книга «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд. Это была не «полка буккроссинга», какие имелись в здании на каждом этаже, а обычный уголок для отдыха – два дивана, между ними столик, на столике – будто забытая, книга. Бумажные книги принципиально собственностью не являлись – все считались общими! И если книга оставлена, значит, любой может её взять, прочитать, а потом так же положить в «общей зоне». Ну, или отнести в библиотеку.

С «Атлантом» был особый случай. Этот роман-антиутопию страстно не любили. Но почему-то на столах с книгами всегда имелся хотя бы один экземпляр. Притом, что многие читать это не хотели даром, а кто-то даже плевался, увидев. Это была одна из местных традиций и розыгрышей. Иногда книгу демонстративно, напоказ, рвали или торжественно выбрасывали. Но, спустя какое-то время, на самом видном месте откуда-то появлялась новая.

Младший её пролистывал. Дурно написана с художественной точки зрения, но содержит зёрна банальной истины. Книга была не о том, что каждый должен пытаться стать миллиардером и над всеми доминировать, нет. А о том, что за благими лозунгами часто скрываются жулики, не способные ничего создать, но способные управлять и распределять. И о том, как эти жулики-популисты могут всё развалить под радостные вопли толпы. «Атлантом» по этой логике можно считать не только бизнесмена-инноватора, а любого, кто делает своё дело на совесть, создаёт что-то новое и не хочет прогибаться под стадо и его пастухов, вооружённых хоть кнутами, хоть банкнотами.

Впрочем, авторша могла столь широкий смысл и не закладывать. А просто написала любовный роман о жизни миллионеров, бунтарей и учёных (в отличие от реальности, в романе всё это могло сочетаться в одном человеке), которые казались ей чертовски привлекательными. Все возлюбленные главной героини чем-то напоминали типажи из японских мультиков. Чёрт возьми, ну до чего же… предсказуемо. В финале описывалась община, основанная миллиардерами – последнее место, где сохранилась цивилизация, разрушенная по всей Земле неумехами. В книге воспевался частный интерес и конкуренция, осуждался альтруизм и коллективизм. Не удивительно, что её портили.

«А у нас сложился образцовый пионерлагерь из советских фильмов, – подумал Александр. – Правда, с дополнительными опциями... Но, увы, вряд ли этот опыт применим для внешнего мира и его многотысячных сообществ. Не говоря уже о многомиллионных».