Тёмный век

– Я сожалею, – Младший понимал, что просто попал под горячую руку. В любых краях разносы устраивают не за конкретную вину, а под настроение, или когда вина (причём, не обязательно твоя) переполнила чью-то чашу терпения.

– К чертям твои сожаления. Что ты всё-таки там искал?

– Знания. Разве не этому учит наша доктрина?

– Ты думаешь, мы не проверяли все эти норы?

– Не знал. Но должен был догадаться.

– Я уже сделал внушение фрау Лемке, чтобы она повторила с тобой нормы поведения адептов. Если ты с нами, то мы всегда должны знать, где ты находишься. В следующий раз, если тебя действительно захватят, мы можем подумать, что ты опять просто шляешься.

«Или свалил на вольные хлеба».

Полковник, наконец, решил, что пора повести итоги.

– Лазил по биолаборатории? Сутки в карантинном блоке! Потом сразу к основной работе! И чтоб никакого больше безделья!

Он кивнул своему помощнику, лейтенанту Шульцу, белобрысому юноше с утомлённым лицом, ещё не очистившимся от подростковых высыпаний. Звание его, как и у всех других, тоже номинальное, рядовых тут просто не было. Шульц повёл Младшего к выходу.

Открывая дверь, рыцарь-лейтенант тайком подмигнул Александру: мол, всё окей, не переживай, старикан успокоится.

Младший всегда замечал у Сандерса явную антипатию к себе. Ничего не изменилось, ни когда он помог отстрелять волкособов, ни когда под началом самого Полковника в числе других ополченцев побывал в походе против налётчиков, беспокоивших границу долины. Конечно, то была не война, а пикник с демонстрацией силы. Ни малейшего риска. Стычки не случилось, чужаки просто отошли, увидев, что община к обороне готова. Во все времена соседи иногда проверяют друг друга на прочность. А вдруг что-то изменилось и можно урвать кусок чужого пирога… Разве что сам орден так не поступал.

Сначала Саше казалось, что причина этой антипатии – в нём. Вояка видит в худосочном нескладном парне только витающего в облаках мечтателя, бесполезного для общины. Этакий балласт, мешающий реальной работе, которой орден (и его защитники!) занимается. И Данилов догадывался, что дело вовсе не в том, что он – русский. В ордене, конечно, не всеми до конца соблюдался принцип «ни эллина, ни иудея», но Полковник в расовом вопросе был идеалом толерантности. Постепенно, не сразу, но всё-таки Саша понял, что Сандерс – как тот сержант из фильма «Цельнометаллическая оболочка». Одинаково строг со всеми, и всех в равной мере презирает. Можно, конечно, нафантазировать, что в глубине души он – душка, просто методы воспитания у него такие. Не хочет разбаловать молодёжь. Но все знали – Сандерс – мизантроп, нелюдимый, вечно хмурый, сукин сын, к тому же временами находящийся под градусом. Хотя его разум от этого ясности не терял. Он прибился к Основанию, да так здесь и остался. Тем не менее, ни одной реальной гадости от Полковника никто ни разу не видел.

Услышав про карантин, сначала Младший готов был зубами скрипеть.

– Не бери в голову, – сказал Шульц, пока вёл Александра в карантинный блок. – Ты просто попал под раздачу. Сандерс переживает. Мы слишком расслабились, почти не занимались разведкой. Могли бы заранее узнать о приближении этих гадов. Где посты на дальних подступах? Мы сидим на жопе и реагируем, только когда нас колют иголкой. А разбойники знают горы не хуже, чем мы. Полковник ещё бесится, потому что всегда просит больше людей. Но желающих стать рыцарями раз-два и обчёлся. После заварушки он предложил объявить мобилизацию, но Совет Посвящённых не одобрил. Старикан хотел уже уйти в отставку, еле удержали. Стукнул кулаком: «не хотите сами в походы – наймите швейцарцев-кошкоедов!». Но и на это Совет не готов. Как там у вас – русских – говорят: «Пока жареный индюк не клюнет?».

– Ага, – кивнул Младший.

Он уже успокоился. Лаптоп с собой, поваляется денёк, почитает. Как в старые времена.

Карантинный блок находился на первом подземном ярусе (с отдельным входом через тоннель). Он также играл роль карцера или гауптвахты для общинников, нарушивших правила. Обычно тут было малолюдно. Вот и сегодня – занята лишь пара комнат, и обе – карантинными. Новых членов принимали теперь реже, чем десять-двадцать лет назад, а правонарушителей среди тех, кто вступил в братство, было мало – все уже прошли жёсткий отбор.

Кроме редких «проштрафившихся», сюда помещали на сутки-двое тех, кто долго отсутствовал и бывал в потенциально опасных с точки зрения РХБ-угроз местах. Таков был порядок. Когда кругом бушуют эпидемии, это необходимо, как и быть осмотренным врачом и сдать пару анализов.

Лёжа на жёсткой койке, Младший перелистывал настоящую бумажную книгу, которую нашёл в тумбочке. Даже тут, в оплоте удивительных технологий, невиданных в окружающем мире, он любил читать научную фантастику. Но этим вечером книга казалась скучной. И ведь вроде про космос, а ни одной нормальной битвы, только скучные описания моральных дилемм. Да и фамилия автора-поляка с этим словом рифмовалась. Его пессимизм и сарказм были Данилову понятны, но здесь и сейчас он предпочёл бы сладкие иллюзии про успешный контакт с добрыми и мудрыми пришельцами.

На душе было муторно. Младший упрекал себя за рассеянность. Конечно, сегодняшнюю головомойку нельзя назвать наказанием… так, чепуха. По сравнению с внешним миром, где вешали за украденный кошелёк, рубили головы (в отдельных странах сажали на кол) за преступления против города или государства, а за мелочи наказывали физически, пороли – орден был очень гуманным. Даже с теми, кто склонен к рецидивам. В худшем случае, правонарушителей просто выгоняли без права на возвращение. У жителей Клаусталя и окрестностей, которые в ордене не состояли, имелся свой общинный суд, но даже там под влиянием Основания не применяли драконовских санкций.

Только за убийство с отягчающими обстоятельствами можно было познакомиться с электростулом, который впоследствии заменили виселицей (оказывается, это более милосердно). Расстрел не применялся, потому что вызывал «мрачные ассоциации». А стул отменили не ради экономии электричества – не получалось подобрать оптимальные параметры тока, чтобы человек умирал быстро, а не зажаривался. И исполнители жаловались, что потом их мучают кошмары и депрессия.

Из числа своих никого ещё не приговаривали. И понятное дело, не применялись пытки и физические наказания. Младший слышал, как Сандерс сетовал, что тяжело допрашивать бандитов, если разрешается воздействовать только морально.

Царство человечности. А вот в Северном Легионе, говорят, за мелкое воровство пропускают через строй со шпицрутенами, где до конца экзекуции редко кто доходит на своих двоих – уже с середины несчастного тащат десятники или центурионы. Кстати, с того, кто всё перенёс и остался в живых, обвинения снимаются. И конечно, за серьёзные проступки просто рубят голову секирой.

«Но почему-то их территория расширяется, они втягивают в свою орбиту новые поселения, получают больше налогов, что даёт им дополнительный стимул. А сторонники Разума сидят здесь, как сычи, и не могут высунуть носа дальше нескольких крупных городов, где их тоже с трудом терпят. В мире дикости вера в то, что у каждого человека есть достоинство и любого можно перевоспитать и исправить, плохо помогает. И наша же доктрина – быть открытыми и честными, не лгать и не интриговать – работает против нас».

Время наедине с собой всегда толкало его к рефлексии. Вот и сейчас он вспоминал.

Эти пять лет пролетели быстро. Наверное, он достиг предела адаптации. В Германии, конечно, не мог сойти за местного, но акцент стал более усреднённым, не похожим на русский акцент из кино про мафию. Саша понимал теперь даже беглую и невнятную речь, знал несколько диалектов и мог написать научный текст. Но, когда ему самому приходилось говорить быстро, или он нервничал, то начинал путать падежи и окончания. И хоть убейся! Несомненно, есть у человеческой памяти границы, как у флешки, и некоторые вещи лучше учить, будучи ребёнком. В английском он тоже достиг своего потолка. Близко к максимуму того, как этим языком может владеть не носитель.