Тёмный век

Но Младший не был бы собой, если б не ждал беды. Даже посреди этой благодати, казавшейся сказкой, настолько она не похожа на внешний мир, он каждый день боялся, что нагрянет нечто… Чего и сам не представлял.

– Что нового слышно про моджахедов? – спросил Леонард.

– Им давно пора сменить название. Обычные бандиты, присвоили себе звучное имя, – ответил Брайан. – Тоже мне, борцы за веру. Они не связаны ни с одной нацией или религией. Все народы и религии одинаково хороши! Большинство людей хотят мирно возделывать землю. Если бы не было дикого неравенства и эксплуатации, не было бы никаких атак на караваны.

Потом начали обсуждать нападение бандитов на новый монастырь возле Бранденбурга. Леонард хмыкнул, мол: «почему же Бог их не защитил?».

На него не слишком строго, но активно зашикали. Шутки-шутками, но негоже обижать чувства верующих. Тем более, среди них присутствует христианин. Хотя венгр объявлял, что с нового понедельника переходит в буддизм.

– Говорят, монастырь разграбили, сожгли, а уцелевших монахов угнали в рабство на верфи и лесозаготовки. Вожак банды сказал им: вы же цените аскетизм и страдания, вот и не благодарите... Судя по чёрному юмору, это были не «моджахеды». Те шутить не умели.

– Алекс, скоро фестиваль, – напомнила Бригитта. – приходи, если готов нарушить свой пост.

Чья она девушка, он так и не разобрался, может вообще ничья и не нуждалась, такое тоже бывает. Бригитта сидела, прислонившись к Лео, при этом как-то странно улыбнулась Саше. А может, показалось.

Фестиваль с труднопроизносимым названием будет в традициях какого-то народа с юга Африки: то ли зулусов, то ли готтентотов. Младший не был удивлен. На ивентах звучала музыка разных народов – от кислотных рейв-пати до негритянских спиричуэлс, от протестантских рок-гимнов до гавайской этники. Квази-славянское или кельтское язычество? Пожалуйста. Католические с православными религиозные гимны? Тоже можно, на тематическом вечере. На то они и экуменисты, люди Вселенной.

Наверное, все знали, как он ответит. Но не могли не предложить, из вежливости.

Младший поблагодарил и сказал то, что говорил всегда:

– Нет, спасибо, ребята. Я лучше займусь своими записями. Почти закончил очередной том.

– Да ты фанатик, – поразился британец. – Никогда не понимал, что интересного в написании мемуаров. То ли дело физика! Но каждому своё. Ты делаешь важное дело. Потомки будут гордиться тобой. Я не шучу.

«Скорее всего, у меня не будет никаких потомков, – подумал Младший. – И хорошо, что здесь никого этим не попрекают».

Его интровертная природа никуда не делась. Александр мог выносить простые посиделки-дискуссии. Здесь он стал менее диким и не был больше «молчуном». В Питере он молчал в основном потому, что говорить особо было не с кем (кроме кружка, собиравшегося у Денисова). А тут каждый был так же развит. Но всё равно, природу не переделать, и он по-прежнему любил закрывать дверь, отрезая себя от общины ради своего личного времени.

Да, он обожал «проповедовать» на разных конференциях, «круглых столах» и прочих околонаучных собраниях, которые проводились часто. И страх перед аудиторией, и общая скованность пропадали, стоило ему сесть на любимого «конька», особенно гуманитарного. Но вот что Саша не переносил, так это разнообразные вечера с танцами и неформальным общением. Фестивали, тусовки, вечеринки, в общем, parties. Обычно их подгадывали к национальным праздникам, но иногда устраивали и без повода. Такие гулянки не были слишком частыми (где-то раз в месяц), но ему и этого было много. Несколько раз он смог заставить себя поприсутствовать, но раскрепоститься не получалось.

Например, страх Саши перед «негетероморфными» был притчей во языцех. Но даже если никто вокруг на вечеринке не был похож на «этих самых», русский проявлял нетипичную для взрослого мужчины зажатость.

На местных «пати» не ходили голыми (если иное не оговаривалось заранее, но и в этом случае была куча ограничений). Не было и публичного промискуитета. Всё-таки это не языческие мистерии имени бога Диониса. И если кто-то чего-то не хочет, никто ему не будет это навязывать. Алкоголем никто не злоупотреблял, а если принимали, то некрепкий и не до отключки. «Волшебная трава» и «говорящие грибы» считались менее вредными, чем спиртное. Но и в них тоже знали меру. Считалось хорошим тоном ограничивать самому себе дозу веществ, вызывающих зависимость. Включая еду. И всё-таки «пати» были территорией свободы и раскрепощения, а Александр не был к такому готов.

К слову, зелья, наносившие перманентный урон здоровью, были табу (один из немногих запретов). Как и немотивированное насилие. За проявления агрессии не наказывали физически, но могли подвергнуть «отмене», и этого страха хватало. Случаев, чтобы кого-то пришлось изгонять навсегда за серьёзные проступки, не было давно.

Младшему вначале казалось диким, что у общины нет строгого кодекса. А единственное правило звучало похоже на старую поговорку: «Запрещена фигня. Фигня определяется на глаз». Формально они подчинялись законам Клаусталя. Но то, что внутри Основания существовал более свободный взгляд на жизнь и отношения, чем снаружи – знали все.

Если фильмы о прошлом не лгут, эти фестивали были чем-то вроде студенческих вечеринок в западном кампусе начала двадцать первого века.

Да, и компьютерные гики не прочь оттянуться. Хотя были и такие же, как он, буки. Это понимали, принимали и насильно не тащили. «Не волнуйся, тебя никто не обидит. Никто никого ни к чему не принуждает. Тут не концлагерь».

Здесь уважались разные типы психологической конституции, как и чужие психотравмы. В этом месте к затворникам относились нормально как нигде. Человек имел право быть социофобом, аскетом, да хоть асексуалом. Психологически каждый отыгрывал то, что ему было ближе. Хоть представителя исчезнувшего народа, хоть монаха-хрониста в келье, хоть Сократа с учениками, хоть Диогена в бочке. И тех, кто декларировал членство в каком-то культе (пусть даже вуду!), не троллили. К любым причудам относились уважительно. Это была полностью инклюзивная утопия. Настолько, что Саше сначала не верилось, что такое бывает.

Именно из-за фестивалей некоторые считали, что тут – притон разврата. Потому что посторонние, иногда приглашённые, иногда пришедшие из любопытства – «посмотреть», сами частенько нажирались, начинали к кому-нибудь грубо приставать и вести себя непотребно. Таких приходилось выставлять за дверь, а они потом рассказывали, что «сектанты» в свободное время только и делают, что предаются пороку.

В действительности всё было не так пошло. В моде был аскетизм и верность в отношениях… которые по взаимному согласию могли быть прекращены без обид и споров. Учитывая отсутствие личного имущества, с делёжкой проблем не возникало, как и с наследством. Примерно у половины коммунаров семьи были более-менее постоянные. Но считалось, что детям лучше, когда они воспитываются коллективно, в группах сверстников, под присмотром тех, кто более компетентен в педагогике.

Такое частично совместное воспитание детей общиной приводило соседей-горцев в ужас. Они были уверены, что экуменисты не всегда знают, кто у ребёнка отец, и это рисовало в воображении картины разгула и «свального греха». Ведь были и адепты-коммунары в третьем поколении, которые другой жизни не представляли. Но на самом деле это был не Древний Рим и не Содом с Гоморрой.

В это время Цитадель обычно почти пуста, и не было риска столкнуться со стайкой подростков, даже погрузившись в мысли.

Думая о своём, Младший спустился по лестнице до четвертого этажа.

В основном на этом уровне находились библиотеки и лаборатории. Нет, в последних не разрабатывали мутагенный вирус, чтобы очистить Землю от нормальных людей. И не выводили боевых тараканов-убийц. Просто пытались адаптировать технологии предков для своих потребностей и ограниченных ресурсов.