Покоряя ее

Моё сердце бьётся так сильно, что это, должно быть, видно сквозь больничную рубашку. Мои руки сжимают белую простыню, прикрывающую мои ноги. Я натягиваю её до талии, пытаясь подоткнуть, чтобы вид моей больничной рубашки был не таким ужасным.

На мгновение я задаюсь вопросом, не пришёл ли он сюда только для того, чтобы подлизаться, как многие до него. В моей семье это первое, о чём я думаю, когда кто-то новый проявляет ко мне любезность. Но такому человеку, как Рид Сойер, не нужно подлизываться. Он сам по себе — сила. Он не похож на подхалима.

Рид вежливо кивает моей матери, быстро произносит «мэм» и снова переключает внимание на меня.

— Для тебя. — Он вытягивает руку из-за спины. В руке у него одна роза, лепестки которой не похожи ни на что из того, что я когда-либо видела. Они цвета слоновой кости, а края каждого лепестка окрашены в ярко-красный цвет, как будто их окунули в красное вино.

“Благодарю тебя”.

— И это тоже. Он лезет в задний карман, достаёт что-то и протягивает мне цветок и фотографию, делая шаг вперёд. Только когда он подходит к кровати и я беру у него эти вещи, он снова поворачивается к моей матери.

«Мэм, меня зовут Рид Сойер. Мне посчастливилось вчера познакомиться с вашей дочерью. Мне очень жаль, что я не смог предотвратить её травму».

— Рид Сойер? — Мама делает своё лучшее кокетливое лицо. — Ну конечно, я вас знаю. Все, кто хоть что-то собой представляет в нашем маленьком конном мире, вас знают. Большое вам спасибо за то, что вчера помогли Стэнзи.

— Констанс, — быстро поправляю я её. Я уверена, что большинство женщин предпочли бы более джазовое, модное звучание моего слишком официального имени, но только не я.

«Я лишь жалею, что не смог сделать больше», — отвечает он маме, но его взгляд снова устремляется на меня, и я пристально смотрю на его шевелящиеся губы. Наблюдаю за его языком и зубами, и в животе у меня разливается тепло. «Я бы всё отдал, чтобы ты не упала. Мне так жаль, что я не успел среагировать».

Он смотрит на меня, изучая, и я чувствую его взгляд, куда бы он ни был направлен. Но в отличие от Трэвиса, который позволяет себе бесцеремонно разглядывать меня, Рид делает это почти благородно. Как будто это его обязанность. Его долг — смотреть на меня таким образом. И от этого по моей коже пробегает какое-то новое покалывающее ощущение, сосредотачивающееся где-то глубоко внутри.

Мама бросает на меня взгляд, и я отвожу глаза, делая вид, что она растворилась в облаке Chanel No. 5.

— Что ж, думаю, я пойду выпью чашечку кофе, — говорит мама. Может быть, хоть раз мы с ней будем на одной волне. — Мистер Сойер, вам что-нибудь нужно?

Я вижу блеск в его глубоко посаженных серых глазах, то, как они слегка прищуриваются, когда он задумывается.

— Нет, спасибо, — он слегка прикусывает нижнюю губу, отвечая ей ровным, вежливым тоном. — Я бы с удовольствием просто провёл немного времени, убеждаясь, что с Констанс всё в порядке. Он не сводит с меня глаз. Когда он облизывает губы, мне кажется, что мои соски вот-вот проткнут тонкую ткань больничного халата.

— Пока, мам, — говорю я чётко и ясно.

Я достаточно взрослая, чтобы лежать в больничной палате одной, но с тех пор, как мы приехали, она не отходила от меня и на пять минут.

Что-то в его присутствии вселяет в меня уверенность. Я чувствую гордость от того, как он на меня смотрит. Этот мужчина-гигант с квадратными чертами лица, и всё же в его взгляде есть что-то мягкое. В нём чувствуется спокойная, мощная уверенность, которая передаётся мне, и мне хочется протянуть руку и проверить, смогу ли я почувствовать её, прикоснувшись к нему.

Я кручу стебель цветка в пальцах, а другой рукой сжимаю фотографию, пока мама уходит.

«Здесь нет шипов». Я смотрю на стебель.

— Я их убрал. Я не хотел, чтобы ты пострадала. — Он делает шаг вперёд, и я, клянусь, чувствую, как его энергия окутывает меня теплом. Он проводит рукой по своим коротко стриженным тёмным волосам ото лба до шеи, прежде чем продолжить. — Как ты? Что сказали врачи? — В его голосе звучит искренняя забота, которую я так хотела бы слышать от своего отца.

«Врачи сказали, что со мной всё в порядке. Помимо пореза на голове, они сделали рентген, МРТ, компьютерную томографию. В общем, всё, что только можно, — мои родители позаботились об этом. Но я отказалась от введения красителя в вену. В конце концов они сказали, что мне повезло и у меня не будет никаких долгосрочных последствий. Даже лёгкого сотрясения мозга нет, я чувствую себя хорошо. Я хотела поехать домой вчера вечером, — резко говорю я. — Но мои родители немного контролируют меня. Я уже собиралась одеться и уйти, когда ты постучал.

Мой взгляд скользит вниз, туда, где футболка натянулась на его груди, ниже, туда, где она задралась на джинсах, и, клянусь, я вижу там выпуклость, от которой мой взгляд возвращается к фотографии, которую он мне протянул.

Мои щёки заливаются румянцем, когда я наконец поднимаю глаза и вижу, что на меня смотрит Руби. Её взгляд нежный и ласковый, на шее повязка, а капельница опущена вниз и не попадает в кадр.

— Боже мой. Ты ходил к ней?

«Она важна для тебя?» Он наклоняет голову, задавая этот вопрос.

— Да! Она — самое важное в моей жизни. Моя лучшая подруга. Я люблю её. Я раз десять писала Трэвису и просила его рассказать, как она, но он так и не ответил. — Последние слова я произношу с раздражением.

При взгляде на фотографию у меня наворачиваются слёзы. Эта глупая лошадь. Я так её люблю. И я так переживала из-за того, что произошло между нами вчера, и из-за того, что ей могло быть больно.

— Что ж, то, что важно для тебя, теперь важно и для меня. — Рид переминается с ноги на ногу, как будто ему неудобно стоять.

Как раз в тот момент, когда я думаю, что нужно предложить ему присесть, он ставит трость перед собой и продолжает. «Честно говоря, я не сам сделал этот снимок. Я со вчерашнего дня жду в приёмной на первом этаже, просто забежал домой переодеться и вернуться. Но я отправил своего ветеринара осмотреть Руби. Он прислал мне это фото, и я распечатал его для тебя , когда забежал домой переодеться».

— Что он сказал? Я имею в виду твоего ветеринара? У меня горят кончики ушей. Рид заставляет меня нервничать так, как я и представить себе не могла, и в сочетании с моим беспокойством о том, всё ли будет в порядке с Руби, я становлюсь слишком взволнованной.

«Сказала, что ей нужно отдохнуть, но глаза у неё были ясные. Несколько швов тут и там. Она ела и пила. На голове была жуткая рана. Примерно такая же, как у тебя».

— Да, я уверена, что выгляжу так, будто должна быть на обложке Franken-gurl Monthly.

— Не говори так. Ты прекрасно выглядишь. — Он замолкает, и моё сердце тоже. — Но Руби поправится. Как и ты. Только это и имеет значение.

Он облизывает нижнюю губу, и я вижу, как он быстро вдыхает. Он надолго закрывает глаза, и я задерживаю дыхание в ожидании, потому что он, кажется, погрузился в свои мысли. Я не знаю, что из сказанного мной могло его расстроить.

«Ты сводишь меня с ума». Он произносит эти слова быстро, как будто они составляют одно длинное слово. Его глаза по-прежнему закрыты, а в ушах у меня стучит, заглушая всё остальное. Когда он наконец открывает глаза, слова, которые я хочу сказать, застревают у меня в горле.