Страница 10 из 26
Она завладела моим сердцем; я оставлю его здесь, с ней, а потом вернусь за ним.
Я нервничаю из-за того, что оставляю её здесь, но когда я приду к ней, я хочу быть на высоте. Кроме того, мне нужно быстро проверить Гранд Тетона и Нэнси в нашем амбаре. Я выполняю свои обязанности, и они тоже под моим присмотром.
Глава пятая
Констанция
«Я в порядке». Моё сердце бешено колотится, а тревога зашкаливает, потому что я просто хочу поскорее покинуть эту больничную палату. Я также не могу перестать думать о лице Рида Сойера, склонившегося надо мной после аварии. Я надеялась, что он придёт навестить меня, но по большей части здесь была только моя мама.
Я помню глаза Рида: он был напуган сильнее, чем я. Я до сих пор слышу, как он отчаянно звал скорую и убирал волосы с моего лица, как вспыхнули его глаза, когда его рука коснулась места на моей голове, которое теперь скреплено двадцатью двумя скобами.
— Дорогая, пожалуйста. Ещё один день тебя не убьёт. — Умиротворяющий голос матери лишь усиливает мою тревогу. Отец, конечно же, на работе.
По вчерашней реакции отца я не могла понять, что его больше разозлило: то, что я упала, или то, что я не выиграла. За всё время, что он был здесь вчера, он почти не разговаривал со мной. В любом случае, сейчас он вернулся к работе, потому что это его главный приоритет.
Если не считать глубокой раны и шишки на голове, я чувствую себя довольно хорошо, учитывая, что могло бы случиться. Я немного приболела, в голове туман и боль, но мама заставила врачей провести все возможные обследования, и они сказали, что со мной всё будет в порядке.
Мой отец входит в совет директоров этой больницы, поэтому мама настояла на том, чтобы меня поместили в отделение интенсивной терапии на ночь, когда я поступила, хотя с медицинской точки зрения в этом не было необходимости. Если бы я была какой-нибудь Джейн Доу с улицы, меня бы зашили, сделали бы быстрый рентген и отправили домой.
Но я — это я. Так что я всё ещё здесь.
Но есть кое-что ещё. Дважды у меня начиналась дрожь в руке, затем она распространялась по всей руке, и не успевала я опомниться, как уже вся правая сторона тела и голова тряслись как сумасшедшие, и я не могла это остановить. Это длилось всего около минуты, и оба раза, слава богу, со мной в комнате никого не было. Я уверена, что это просто выброс адреналина и стресс. Это определённо странно, и если такое будет продолжаться, я знаю, что мне нужно будет это проверить, но сейчас я просто хочу пойти домой и забыть об этом инциденте.
Честно говоря, я до смерти боюсь снова сесть на лошадь, но мне внушили это с пятилетнего возраста, когда я впервые упала с моего шетлендского пони Мёрфи: упал — поднимайся, без вопросов, без колебаний.
Никакого страха.
«Ты преодолеваешь трудности. Ты добиваешься успеха. Ты побеждаешь.»
Да, пап, ты мне в голове не нужен, спасибо большое.
Эта потребность угождать ему — отстой. А если добавить к этому тот факт, что в его глазах я никогда не бываю достаточно хороша, то становится ещё хуже.
«Я уезжаю, независимо от того, поедешь ты со мной или нет», — резко говорю я матери. Обычно я не так груба с ней, но мне здесь не нравится. «Просто найми кого-нибудь, кто будет сидеть со мной, если тебе от этого станет легче. Нанять сиделку, как ты сделала для бабушки. Но я здесь не останусь».
Я слышу в своём голосе дерзкие нотки и не могу их сдержать. По закону я уже взрослая, но, думаю, отчасти моя раздражительность объясняется тем, что я всё ещё нахожусь под их контролем.
Они оплачивают всё. Мою машину, мои тренировки, моё снаряжение, мою еду, моих лошадей.
Мои лошади. Руби. Горе сжимает мне горло.
Насколько мне известно, с Руби всё будет в порядке, но отец без колебаний заявил, что я больше никогда не буду на ней ездить. Они купили её у Трэвиса ещё до того, как я начала у него тренироваться. Он отчасти тренер, отчасти продавец подержанных лошадей высокого класса, и хотя они заплатили за неё больше, чем стоят некоторые острова, отец настоял на своём.
Я молюсь, чтобы они не избавились от неё без моего ведома. Я бы не стала на это рассчитывать. Я буду хранить её вечно, даже если больше никогда не сяду на неё верхом. Я люблю её, а она любит меня. Я знаю, как некоторые люди обращаются со своими лошадьми в этом виде спорта. Как с инвентарём. Они сделают всё, что нужно, чтобы заставить лошадь выступать, даже если это не в её интересах.
Победить любой ценой, верно?
Я не уверена, что папа не хочет, чтобы я каталась на ней, потому что боится, что я снова поранюсь или поставлю его в неловкое положение. На мгновение я возненавидела себя за то, что до сих пор беспрекословно слушаюсь отца. Как будто я всё ещё ребёнок.
Я сдерживаю стон, пока мама продолжает заламывать руки. Я просто рада, что Руби идёт на поправку.
— Тревис звонил, — добавляет она с наигранным энтузиазмом. — Сказал, что увидится с тобой через пару недель. Он уезжает на два шоу, которые должен посетить вместе с другими наездниками, и беспокоится о том, что ты будешь тренироваться в конюшне без присмотра, пока он не вернётся и не сможет тебя контролировать. Мама снова мечется по комнате, поправляя одну из десяти или около того огромных цветочных композиций в своих ярко-жёлтых и белых капри, в тон которым подобраны поло и кардиган. Её волосы — идеальный светлый шлем, закреплённый таким количеством аквагеля, что для того, чтобы оставить на нём вмятину, нужен ракетный удар. «Ты неудачно упала, милая, не принимай это на свой счёт. Трэвис просто заботится о тебе».
Да, ему так не всё равно, что он даже не потрудился зайти ко мне. Не то чтобы я этого хотела.
Эта пугающая мысль крутится у меня в голове.
Я не уверена, что хочу снова кататься .
От этой мысли у меня сводит желудок, и, возможно, я всё-таки не готова. Моя уверенность пошатнулась, и ветеринарная школа сейчас кажется мне привлекательным вариантом.
Прежде чем я успеваю придумать, что ей ответить, мы оба оборачиваемся на тихий стук в дверь. Я делаю шаг вперёд и падаю обратно на кровать, потому что на мне только этот дурацкий больничный халат, из-под которого торчит задница. Мама заказала доставку чемодана с моей одеждой, когда узнала, что со мной всё будет в порядке и меня переведут в другую палату, но у меня ещё не было возможности переодеться.
— Войдите, — кричу я громче, чем собирался.
Я прочищаю горло, а мама бросает на меня недовольный взгляд из-за того, что я повысила голос. Но я бы прямо сейчас пригласила сюда всех участников шоу Кардашьян, чтобы отвлечься от Джун Кливер.
Она всегда суетилась и нервничала из-за всего, что её окружало, лишь бы избежать настоящего разговора. Я думаю, что всё, что требует от меня какой-то эмоциональной связи, вызывает у неё раздражение.
Я жду, что в дверь войдёт медсестра или санитар. Или кто-нибудь ещё, кто хочет подлизаться к моей матери или досадить мне новыми вопросами о том, как я себя чувствую.
Вместо этого высокая фигура, заполнившая собой открытую дверь, вытягивает кислород из моих лёгких, оставляя после себя жгучее чувство. «Привет», — говорит он. Это единственное слово, должно быть, одно из самых потрясающих, что я слышала в своей жизни.
От звука этих букв, аккуратно произнесенных его губами, я чуть не сваливаюсь с подушек. В ответ на его приветствие уголки губ Рида Сойера приподнимаются в улыбке, от которой у меня начинает слюнки течь. Когда его серо-стальные глаза встречаются с моими, у меня в груди словно сжимается кулак. В животе порхают эти безумные бабочки, или буффало, или как там их, и я вспоминаю, что не причесалась со вчерашнего вечера, когда готовилась к выступлению.