Страница 64 из 74
Он шагнул внутрь, сжимая промокшую лямку рюкзака, в кармане ощущалась влажная бумага — скомканная карикатура, которую он так и не решился выкинуть. Под подошвами чавкала грязь, снежная каша оставляла на полу тёмные разводы. Сквозь стеклянные двери было видно, как фонарь на улице моргает, отбрасывая на стену мерцающие тени.
Рядом с дверью, у доски с расписанием, стоял Виктор Кравцов — в серой милицейской форме, слегка измятой, с фуражкой, съехавшей на затылок, и блокнотом в потёртой обложке. Его лицо, поросшее двухдневной щетиной, выражало усталость, а пальцы постукивали по краю капсюля ручки. Он не сразу заговорил, только кивнул Кириллу и повёл его взглядом в сторону — туда, где за пожарным щитом начинался тёмный угол.
– Поговорим, – тихо сказал Кравцов, едва заметно кивая.
Кирилл молча последовал за ним, чувствуя, как мокрый рюкзак прилипает к спине, а плечо саднит под тканью толстовки.
– Куприянов давит, – начал милиционер, не глядя на него. – Сегодня звонил трижды. Требует ускорить дело.
Он щёлкнул блокнотом, раскрыл его на помятой странице с записями, сделал пометку.
– Вы не подтверждали контакт с Елизаветой?
– Нет, – голос Кирилла дрогнул, но он продолжил. – Я… ничего такого не делал.
Кравцов смотрел на него пристально. Его глаза были выцветшими, серыми, как московская зима.
– По вашей версии, вы не были с ней наедине. Не прикасались. Она утверждает, что вы следили за ней. Преследовали. И... – он замялся. – Напали.
– Это ложь. Я... я просто... – Кирилл отвёл взгляд. – Я не виноват.
– Свидетелей нет. Ни один. Никто не вступился. Никто не сказал, что вы были в другом месте. Ни один, – Кравцов произнёс это с лёгкой горечью, будто не Кириллу, а себе.
В этот момент его взгляд задержался на плече мальчика. Рукав толстовки был немного закатан, открывая фиолетово-жёлтый след. Не резкий, но явный.
– Это что? – Спросил он, кивнув на синяк.
Кирилл вздрогнул. Молчал. Потом быстро натянул рукав и пробормотал:
– Упал.
– Упал? – Кравцов приподнял бровь. – Где?
– В туалете. Подскользнулся.
Пауза повисла между ними тяжёлая. Только дыхание Кирилла и редкие капли с крыши, падавшие на козырёк за окном, нарушали тишину.
– Вы уверены, что не хотите назвать, кто это сделал? – Голос милиционера впервые звучал чуть мягче.
Кирилл кивнул.
– Я сам.
– Знаешь, – Кравцов вздохнул и закрыл блокнот, – у Куприянова связи. Но даже у таких, как он, бывают слабые места. Я не обещаю, но… – он посмотрел в сторону выхода, где среди сугробов стояла его старая «Лада». – Если что-то всплывёт — пусть даже мелочь — скажи. Мне. А не им.
Кирилл медленно кивнул.
– Ладно, – Кравцов поправил фуражку, уже теряя в голосе теплоту. – Дело открыто. Ты в центре. Будь осторожен.
Он пошёл прочь, его шаги глухо отдавались по пустому коридору. Дверь хлопнула, снежный воздух ворвался в вестибюль.
Кирилл остался один. Его ладони были влажными от напряжения, синяк под одеждой горел, как клеймо. Он медленно опустился на скамейку у стены, уронив рюкзак на плитку.
«Милиция ничего не сделает. Они все на их стороне. Даже Кравцов, если захочет помочь, не сможет. А если захочет не помочь – просто отвернётся».
Он вытащил из кармана скомканную карикатуру и уставился на уродливые линии. Фигура с безумными глазами, подпись «Киря-маньяк».
Бумага дрожала в его пальцах.
Снаружи темнело. Снег не прекращался. Фонарь снова мигнул, будто в подтверждение — нет здесь ни света, ни правды.
Только холод. И безысходность.
Снег хрустел под ногами, как будто каждый шаг Кирилла оставлял на асфальте трещину, которую никто не собирался чинить. Узкая улица возле школы №37 тонула в полумраке: фонари мерцали, не давая стабильного света, окна домов по обе стороны горели жёлтым, будто наблюдали за ним, молча и осуждающе. Ветер гнал тонкие завихрения снега, затирая его следы, словно и он сам — ошибка, которую город торопится стереть.
Он шёл, не поднимая головы, руки в карманах, пальцы сжимали влажный, смятый листок. Карикатура. «Киря-маньяк». Кривые линии, уродливый оскал, грязная фантазия тех, кто посчитал себя судьями. Он должен был выкинуть её ещё в школе, но не смог.
«Я не забуду. Я не прощу».
Холод пробирал до костей, толстовка прилипла к спине, рюкзак давил на плечи. Но он шёл. Мимо мусорного бака, из которого торчали обрывки — похожие на те, что разбрасывали по классу утром. Мимо ржавого фонаря, который мигал, будто издеваясь.
В памяти всплыло лицо Артёма — ухмыляющееся, с телефончиком в руке. Сцена в школьном туалете, где на стене мелом кто-то жирно вывел: «Куприянова+Киря=!!!». Смех. Лязг дверей. Чьи-то руки, схватившие за плечи. Кто-то наступил на ногу.
«Их много. Я один. Они сильнее. Пока».
Он остановился у фонаря. Лужа в трещине асфальта отразила его лицо — размытое, бледное, с тенью под глазами и губами, сжатыми до боли. Ему казалось, что это уже не он. Что-то вытравили, что-то убили. Что-то выжгли смехом и молчанием.
Он посмотрел в своё отражение.
– Я не сломаюсь, – прошептал он.
Его голос дрожал, но слова прозвучали.
Он мог бы позвонить маме. Но не стал. Её голос — слишком далёкий, слишком уставший. Она и так с трудом держится. Отца дома нет — с тех пор, как ушёл, всё держалось на нитках. Сейчас всё рвётся.
«Никто не придёт. Никто не спасёт. Я нужен только себе».
Он сжал кулаки. Листок хрустнул в пальцах. На секунду захотелось бросить его на землю, растоптать, затереть снегом. Но он сунул его обратно в карман. Это было напоминанием. Доказательством.
Он шагнул дальше. Прошёл мимо подъезда, где в окне кто-то смотрел на него — может, старушка, может, просто тень. Мимо двора, где когда-то играл в снежки.
Прошлое казалось другим человеком.
Он шёл — сквозь ветер, сквозь равнодушие редких прохожих, которые отворачивались или притормаживали, но никогда не говорили «Ты в порядке?». Он чувствовал, как внутри, за грудной костью, копится нечто. Не просто злость — тёмное, тяжёлое, как камень в желудке. Оно не давало дышать, но грело.
«Я не сдамся. Но я стану другим».
Вдалеке, где улица поворачивала, его силуэт растворился в сгущающемся вечернем снегопаде. Следы исчезли за ним, и только ветер продолжал стирать всё, что ещё могло напоминать о Кирилле Донском — школьнике из 11 «Б».
Но внутри уже рос кто-то другой.
Тот, кто запомнит.
Ключ повернулся в замке с глухим щелчком. Кирилл, не раздеваясь, шагнул в тёплый полумрак прихожей и тут же почувствовал, как сухой жар квартиры начал впитываться в промокшую толстовку. Рюкзак с глухим стуком упал на пол, оставив влажное пятно на линолеуме. Из кухни доносился негромкий звук — ложка стучала о кастрюлю. Запах остывшего борща с кисловатой ноткой капусты висел в воздухе, перемешанный с затхлым духом старой мебели.
Он не снял ботинок. Прошёл прямо, волоча ноги, будто каждое движение давалось усилием воли. Синяк на плече пульсировал под тканью, но он не обращал внимания. В голове всё ещё стоял голос Кравцова, глухой, осторожный: «Будь осторожнее». И слова — такие же глухие, но уже в классе: «Киря-маньяк». Он больше не различал, где что.
– Кирилл, – голос отца был резкий, с металлической ноткой. – Подойди.
Он остановился. Повернулся. В кухонном проёме сидел Илья Сергеевич — в белой рубашке, распахнутой у горла, с журналом на коленях. В руке — синяя ручка, которую он крутил, не отрывая от сына взгляда.
– Ты опять влип? – Голос был тихим, но в нём нарастала угроза. – Мне звонили из клиники. Один из пациентов спросил, правда ли, что мой сын… насильник.
Кирилл молчал. Стоял, уставившись в пол, пока вода с его куртки стекала в лужу у ног.