Страница 62 из 74
— Это ложь. Она врёт. Вы все...
— А у тебя доказательства есть? — Артём кивнул. — Нет? Ну вот и всё.
Он подошёл вплотную. Так близко, что Кирилл почувствовал запах его жвачки и пота.
— Тебя никто не защитит. Учителя боятся влезать. Менты — Кравцов тебя уже списал. А одноклассники... — он усмехнулся. — Они смотрят. И молчат.
— Я ничего не сделал, — тихо повторил Кирилл.
— Знаешь, — сказал Артём. — Иногда достаточно, чтобы в тебя просто поверили. Даже если это ложь.
Он повернулся к Игорю:
— Покажи ему.
Игорь поднёс телефон. Экран мигнул. Фотография надписи. Угол кадра — Кирилл у зеркала, как будто он сам это написал.
— Круто, да? — Сказал Игорь. — Сброшу в общий чат. Пусть все увидят.
Кирилл почувствовал, как уходит земля из-под ног. В ушах стучало. Горло пересохло.
«Это конец. Они... они сделали меня чудовищем. Навсегда».
Артём убрал маркер, постучал им по раковине, как палочкой по ксилофону.
— Скажи спасибо, что мы ещё добрые. А то у нас были идеи и похуже.
— Пошли, — бросил Игорь. — Надо в класс успеть.
Они ушли. Спокойно. Без страха. С чувством выполненного долга.
Кирилл поднял испачканную тетрадь, капли грязной воды стекали с размокших краёв, пачкая его рукав. Бумага расползлась, чернила потекли, страницы слиплись. Он держал её в руках, как раненого зверька — бессмысленно, отчаянно, будто надеялся оживить. Внутри — не только задачи и конспекты, а нечто большее. Иллюзия, что он ещё человек. Что он ещё ученик. Что он не то, что о нём написано чёрным маркером на перегородке.
«Я не могу здесь остаться. Не могу…».
Он бросил взгляд в сторону надписи. Буквы были жирные, чёткие, как будто выжженные. «Киря-маньяк — насильник». Карикатура под ней — искривлённая, издевательская пародия на лицо с пустыми глазами. Оно будто смотрело на него. Осуждало. Насмехалось.
Смех за спиной ещё звучал в ушах, хотя в туалете уже никого не было. Лебедев выкрикивал что-то вроде:
– Смотри, он сейчас заплачет! Как девка!
А Соколов, снимая, добавлял тихо, но с усмешкой:
– Это пойдёт в коллекцию. Волконский просил.
«Николай. Конечно… Это всё он. Артём – всего лишь цепной пёс. Он делает то, что ему прикажут. Как и все они».
Кирилл встал. Его движения были замедленными, как у человека, которого только что вытащили из воды. Влажная толстовка прилипла к спине. Холод от пола пробирал до костей. Он сделал шаг к перегородке. Задержал взгляд на надписи. Поднял руку, будто хотел её стереть. Но остановился.
«Если я начну тереть — это будет признание. Как будто я виноват. Они хотят, чтобы я что-то делал. Чтобы оправдывался».
Он опустил руку. Вместо этого подошёл к рюкзаку, поднял его из лужи. Он потяжелел от влаги. Открыл молнию, проверил, не украли ли что-то. Внутри валялась помятая фотография — старая, почти выцвевшая. Он с Лизой — ещё на каникулах, летом. Она держала в руках мягкое мороженое, он смотрел на неё с улыбкой. Наивная, тёплая сцена, теперь — как нож в живот.
Он быстро сунул фото обратно.
«Почему ты это сделала, Лиза? Зачем? Ты ведь знала, что это ложь. Знала…».
Дверь туалета тихо скрипнула. Кирилл замер, не оборачиваясь. Сердце ударило сильнее. Он уже не мог отличить, был ли это звук наяву или в голове. Шагов не последовало. Только голос в собственной памяти — Лиза, едва слышно, как тогда в школьном коридоре:
– Мне жаль. Но ты сам виноват.
«Я не виноват…».
Он обернулся. Дверь всё ещё была открыта. За ней — шум коридора, гомон голосов, беготня, свист. Школа продолжала жить. Как будто ничего не случилось. Как будто в этом туалете только что не разрушили остатки его достоинства.
Он подошёл к двери, остановился. Его отражение мелькнуло в треснувшем зеркале. Лицо казалось не своим — худое, с синими тенями под глазами, будто он не спал несколько недель. Зрачки расширены, взгляд блуждает.
«Если я выйду — они снова будут смотреть. Шептаться. Показывать пальцем. Фото уже, наверное, у Волконского. А тот пошлёт его дальше. Может, даже Кравцову. И тот снова прижмёт меня к стене, с каменным лицом, с этим мерзким: “Сознавайся”. Только я не врал. Я никогда не врал».
Он сжал кулаки. На мгновение, очень короткое, ему показалось, что если он сейчас выбежит за Артёмом и ударит его — всё изменится. Всё обнулится. Его увидят. Его услышат. Но он знал, что не сможет.
«Они ждут, что я сломаюсь. Ждут, что я перестану приходить в школу. Или уйду сам. Или…».
Он сделал шаг, затем другой. Прошёл мимо раковины, мимо надписи. Не стал смотреть вверх. Просто вышел в коридор. Люди сновали туда-сюда, никто не обратил на него внимания. Один из учеников, младше, столкнулся с ним плечом и даже не извинился. Кирилл шёл, будто по туннелю, не замечая лиц. Звук колокольчика прозвенел, возвещая о начале следующего урока.
Он свернул в сторону лестницы, ведущей на чердак. Старое место, забытое, заброшенное. Там, за пыльной дверью, за кучей сломанных парт, он мог хотя бы на время исчезнуть. Исчезнуть для них. Для себя. Для Лизы.
И всё это время в его голове звучал один и тот же вопрос: «Сколько ещё я выдержу?».
Он не знал. Но знал другое: эта боль — не случайность. Это чей-то замысел. Чья-то воля. И если он выживет — он узнает, зачем всё это началось. И кто, кроме Лизы, врал.
Зеркала, надписи, смех — всё исчезло за дверью. Оставив только глухое эхо: маньяк, насильник, один.
И снег продолжал падать. Тихо. Настойчиво. Как будто пытался замести следы.
Класс погрузился в вязкую, холодную тишину, нарушаемую только монотонным голосом Марии Ивановны, читающей с едва заметной дрожью строки Лермонтова.
– «Скажи-ка, дядя, ведь недаром...», – произнесла она, не глядя в класс, будто хотела исчезнуть за звуками собственного голоса.
Лампа над доской мигнула, как будто тоже устала. Запах мела мешался с морозным воздухом, пробираясь сквозь приоткрытое окно. Кирилл сидел в последнем ряду, у самой стены, откуда плохо было видно доску, но хорошо — всех, кто был впереди. Он не смотрел ни на кого. Его взгляд был прикован к книге, но глаза не фокусировались на тексте. Строки сливались в одну грязную полосу, будто и в учебнике всё теперь исписано тем же маркером, что и перегородка в туалете.
«Если я не шевелюсь, я — тень. Они не видят тень. Они смотрят на тех, кто движется. Главное — не дышать громко. Не смотреть в глаза».
Рядом — пустая парта. Когда-то тут сидел Ярослав. До того, как перевели. Кирилл чувствовал, как ему не хватает этой прежней пустоты, в которой не было ничего, кроме молчания. Сейчас тишина была липкой — наполненной взглядами, полуулыбками, шёпотом и предательской бумагой, которую он всё ещё сжимал в кармане.
Дверь приоткрылась со скрипом. В класс вошёл Артём. Записка от завуча, якобы. Он шёл быстро, но не торопясь. Его лицо выражало сосредоточенность, чуть приподнятые брови изображали важность. В руке — сложенный лист. Всё выглядело официально. До того момента, как он, проходя мимо Кирилла, нарочно уронил листок.
– Извините, Мария Ивановна, завуч просила передать.
– Положи на стол, Артём, – устало кивнула учительница, не поднимая головы.
Он положил второй лист — чистый. Настоящий. А первый — тот, что «упал» у Кирилла под ноги — раскрылся, когда коснулся пола. Бумага скользнула по старому линолеуму, остановившись у ноги Лебедевой.
Анна склонилась, прищурилась. Её губы дрогнули.
– Смотри, – шепнула она Елизавете, передавая лист вперёд.
Кирилл видел каждое движение. Он не дышал. Словно сердце застыло вместе со взглядом. Он знал, что изображено там. Даже не разворачивая. Даже не видя.
Елизавета взяла бумагу кончиками пальцев, будто это была записка с грязью. Она не смеялась. Она лишь провела рукой по волосам, как всегда, когда хотела подчеркнуть свою власть. Затем — положила листок в дневник, не глядя. Но губы дрогнули. Легкая полуулыбка — почти неуловимая, но достаточно острая, чтобы Кирилл почувствовал укол в животе.