Страница 55 из 74
Он медленно сполз вниз, рюкзак с глухим звуком упал рядом, рассыпав тетради, одна из которых раскрылась на странице, заляпанной грязью.
В пальцах у него остался скомканный листок с надписью, которую он не мог выбросить сразу — будто она приросла к коже. «Киря-маньяк» — жирные буквы расползлись от влаги, но не исчезли. Он бросил листок в мусорное ведро, но тот вывалился наружу, цепляясь за край. Кирилл посмотрел на него с отвращением, затем резко встал, подошёл и втолкнул бумагу внутрь кулаком, как будто загонял что-то живое обратно в тьму.
Взгляд скользнул по комнате — родной и одновременно чужой. Узкая кровать с тёмно-зелёным пледом, потёртым и пахнущим нафталином. Письменный стол с неубранными учебниками и словарём английского, который давно не открывался. Полка с книгами — там стояли «Хоббит», «Мастер и Маргарита», томик Чехова, но сейчас даже буквы на корешках казались насмешкой.
На стене — плакат с футболистами «Локомотива», потускневший, перекошенный. Рядом — фотография с друзьями из начальной школы. Кирилл подошёл и снял её. Вгляделся в лица — свои, весёлые, смеющиеся. Он узнал себя — но не почувствовал ничего.
— Они все ушли, — сказал он вслух.
Голос прозвучал глухо, как будто комната отказывалась его слушать.
Он сел на край кровати. Дождь за окном набирал силу, тяжёлыми каплями ударяя по подоконнику. Через тонкие занавески проникал свет фонаря, мигающий, будто подмигивающий — издевательски, насмешливо.
За дверью — голоса. Приглушённые, но различимые.
— Илья, ну не надо на него кричать, он и так… — голос матери звучал тревожно, но натянуто.
— И так? Он что, один в этом городе? — отец не повышал голос, но в его тоне ощущался сдерживаемый гнев. — Ты понимаешь, что люди перестали записываться ко мне? Я потерял пятерых клиентов за неделю! Один намекнул на… извращенца в семье! Ты понимаешь, Мария?
— Он ребёнок! Его оболгали! Это просто…
— Просто? — В голосе отца сквозила усталость. — Просто нам теперь в магазине на кассе улыбаются через губу? Просто его больше никто не зовёт на день рождения? Просто у нас позавчера стекло камнем выбили?
Кирилл закрыл уши руками. Но слова всё равно проникали внутрь.
«Даже дома нет тишины. Даже тут нет спасения».
Он поднял взгляд на потолок. Потолок был серым, с пятном от старой протечки.
«Я не нужен им. Я мешаю. Я позор. Я пятно».
Он резко встал, подошёл к двери, повернул замок. Защёлкнул его. Отгородился.
Вернулся к кровати. Лёг на бок. Сжался, как от холода. Руки дрожали.
«Они не остановятся. Они делают это, потому что могут. Потому что им можно. Потому что они — стая. А я — один».
Он вспомнил лицо Артёма — кривую ухмылку, как у пса, который нашёл дохлого голубя. Вспомнил, как тот бросил тетрадь в лужу. Вспомнил, как плюнул на него. Вспомнил взгляд Елизаветы. Непреклонный. Как будто она не просто солгала — а была уверена в своей правоте.
Кирилл сжал кулаки.
— Вы заплатите. Все. По одному.
Он произнёс это не громко. Не как угрозу. Как обещание самому себе. Как присягу.
Из кухни донёсся звук разбивающейся чашки. За ним — раздражённое шипение отца.
— Вот видишь! — Крикнул он. — Всё из-за него! Всё!
Кирилл закрыл глаза.
«Я не забуду. Ни одного дня. Ни одного слова. Ни одного взгляда».
Мигающий свет от фонаря за окном пронзал комнату, создавая на стенах рваные тени.
Комната будто дышала вместе с ним. Сдавленно. Прерывисто. Темнота в углах сгущалась.
И в этой темноте, под пледом, среди запаха старых книг и мокрой одежды, родилось нечто, что уже нельзя было остановить.
Оно не имело имени. Но у него был голос.
И этот голос повторял то же самое, что сейчас звучало в голове у Кирилла: «Заплатят. Все до одного».