Страница 47 из 74
Кирилл вышел через запасной выход, прижав к груди рюкзак. Его толстовка прилипла к телу — дождь пробрался под ворот, лизнул позвоночник. Холод от мокрой ткани сливался с холодом изнутри. Он шагал, не поднимая головы, обходя лужи, хотя знал: поздно, ноги всё равно были промокшими.
«Просто дойти. Просто выйти. Никто не должен быть здесь».
Но они были. Стояли у забора, как часовые у ворот. Артём — впереди, с капюшоном, сдвинутым на затылок, челюсть напряжена. За ним — Павел, жующий губу и неуверенно переминающийся с ноги на ногу. Сбоку — Дмитрий, в руке у него блестел кнопочный Nokia с камерой. Кирилл замер, как только их заметил, но отступать было некуда. За спиной — металлическая дверь, которая уже захлопнулась. Только вперёд.
– Эй, Киря! – Выкрикнул Артём. – Куда так быстро?
Кирилл не ответил. Он только крепче сжал лямку рюкзака, обогнув лужу. Ему оставалось пройти мимо — просто мимо.
Но Артём шагнул вперёд, перехватывая траекторию. Резко. Уверенно. Как пёс, который почуял страх.
– Дай сюда, – сказал он и, не дожидаясь согласия, выхватил рюкзак.
Кирилл рванулся, но было уже поздно. Молния хрустнула, ткань раскрылась, и содержимое полетело вниз, на мокрый асфальт. Тетради, учебник по биологии, свёрнутая в трубочку справка, фото — всё выплеснулось в грязь.
– Что тут у нас? – Насмешливо произнёс Артём, наступив ботинком на тетрадь. – Письма к маньяку? Или любовные записки от трупов?
Он хохотнул, надавливая носком, пока бумага не размокла и не превратилась в кашу.
– Не надо, – сказал Кирилл.
Голос был тихим, но в нём дрожал воздух.
– Что ты сказал? – Артём наклонился ближе.
Его лицо — ухмылка, глаза — змеиного блеска.
– Не надо, – повторил Кирилл. – Просто отдай.
– А может, ты сначала расскажешь, как ты к Лизке приставал? А? – Артём ткнул пальцем в грудь Кирилла. – Или покажешь, где ты это делал?
Павел рассмеялся. Неловко, скованно. Дмитрий поднял телефон, навёл камеру. Объектив мигнул красным глазом.
– Скажи что-нибудь в камеру, Киря, – пробормотал он. – Типа: «Я сожалею», или «Я больше не буду». Чё-нибудь жалкое.
Кирилл молчал. Он стоял под дождём, и казалось, что вода заливает не только одежду, но и кости. Ноги будто приросли к асфальту. Руки дрожали. На губах — металлический привкус. От страха? От ярости?
– Ничего не скажешь? – Артём шагнул ближе и резко толкнул его обеими руками в грудь.
Кирилл ударился спиной о железный забор. Металл задребезжал, отозвавшись скрипом, как будто тоже протестовал. Боль прокатилась по позвоночнику, но Кирилл не упал. Он просто зажмурился.
Артём плюнул. Прямо под ноги. Слюна смешалась с дождём, стекла в лужу.
– Вот ты кто, – прошипел он. – Мразь. Маньяк. Пустое место.
– Ты боишься, – выдохнул Кирилл, не открывая глаз. – Все вы. За это и давите.
Павел затих. Дмитрий опустил телефон. Артём нахмурился.
– Повтори, – сказал он. – Что ты сейчас сказал?
Кирилл поднял голову. Взгляд был стеклянный, но в нём горел огонёк. Не сопротивление — осознание.
– Ты всегда был трусом, Артём. Даже когда за Лизкой бегал, всё оглядывался на Николая.
Артём ударил. Ладонью по щеке. Не сильно, не как взрослый мужчина — как мальчишка, который хочет казаться страшным. Боль вспыхнула, но Кирилл не отпрянул. Он только закрыл глаза.
– Снимай, – бросил Артём Дмитрию. – Пусть весь класс увидит.
Но Дмитрий уже не поднимал телефон. Он смотрел на Кирилла — не как на врага, а как на человека. Павел отвернулся, утирая нос рукавом.
Артём фыркнул, отшвырнул рюкзак и развернулся.
– Пошли, – сказал он. – Тут уже скучно.
Они ушли, топая по лужам. Только Дмитрий обернулся — на мгновение, быстро, будто боялся, что его поймают.
Кирилл остался один. Дождь лил ровно, монотонно. Он присел, собирая тетради. Бумага расползалась в руках, превращалась в кашу. Всё было грязным. Всё было исписанным. Всё было его.
«Я не могу больше терпеть. Я не должен».
Он выпрямился, вжав рюкзак под мышку, и пошёл вдоль забора. Мимо качелей. Мимо пустых окон. Мимо собственного отражения в луже.
Он не знал, куда шёл. Но знал — назад он не вернётся.
Улица, ведущая от школы №37, казалась бесконечной. Кирилл шагал, не разбирая дороги, как будто каждый шаг был отрывом от боли, пролитой в подвале. Дождь усиливался, превращая асфальт в глянцевое зеркало, в котором отражались тусклые фонари, жёлтые окна домов и силуэт самого Кирилла — вытянутый, дрожащий, призрачный.
Толстовка прилипла к спине, вода стекала за ворот, будто ледяные пальцы касались позвоночника. Тяжёлый рюкзак давил на плечо, каждое движение отдавалось в мышцах тупой пульсацией. Кирилл не чувствовал тела — он был телом. Мокрым, униженным, чужим.
По лицу стекали капли, и он не знал, где дождь, а где слёзы.
«Я больше не человек, — думал он. — Я — цель. Мишень. Их игрушка».
Он свернул за угол, туда, где забор школы уходил вдаль, исписанный белым мелом. Чьи-то каракули: «Киря — маньяк», «Сдохни, извращенец», «Берегись». Они были везде. Они не стирались даже дождём.
Он остановился у лужи. Вода колыхалась от капель, искажая отражение. В ней — он. Но как будто другой. Не тот, что был год назад. Не мальчик, не подросток — нечто.
Подросток с пустыми глазами. С белой, как мел, кожей. С губами, крепко сжатыми, чтобы не вырвался крик.
Он достал руку из кармана. В пальцах — обрывок. Кусок разорванной тетради. Чернила расплылись, бумага стала мягкой, как кожа. Только одно слово держалось, будто выгравированное кислотой: «маньяк».
Кирилл смотрел на него. Долго. И всё в нём сжималось. Жгло. Выжигало последние остатки веры — в справедливость, в взрослых, в друзей, в то, что кто-то заступится.
«Они все знали. Все. Смотрели, как Артём рвёт мои тетради. Как Павел смеётся. Как Дима снимает. И молчали. Даже учителя молчали».
Он сжал кулак. Бумага хрустнула, промокшая, но податливая. Пульс застучал в висках. Не страх. Не боль. Что-то другое.
Решимость.
Он снова поднял взгляд на своё отражение в луже. В глазах больше не было мольбы. Не было ожидания, что кто-то придёт и скажет: «Ты не виноват». Он больше не надеялся.
– Я не забуду, – прошептал он.
Голос сорвался, но слова были чёткими. Как приговор.
Всплыли образы: смех Артёма — режущий, истеричный. Взгляд Елизаветы — холодный, как лезвие. Николай — с его вечной полуулыбкой, с глазами, которые ничего не чувствуют. Только власть.
«Вы думаете, что победили. Думаете, я исчезну. Что всё сотрётся. Но я останусь. В вашей памяти. В ваших страхах. В ваших снах».
Он выпрямился. Медленно, будто впервые выпрямлялся за много лет.
Панельные дома по обе стороны были серыми коробками, но в их окнах горел свет. В чужих семьях пили чай. В других квартирах звучала музыка. Где-то смеялись. Где-то кто-то гладил кошку. Где-то варился суп.
А он шёл вперёд. Один. С промокшим рюкзаком. С обрывком в руке.
За его спиной оставались лужи. Школа. Смех. Плевки. Удары. Боль.
Впереди — тишина. Но в этой тишине рождалось нечто новое. Твердое. Холодное. Пронзающее.
Одиночество стало оружием. А память — лезвием.
Он сжал кулак. Бумага внутри прилипла к коже, но не выпала.
«Я стану тем, кого вы боитесь. Не маньяком. Не чудовищем. А тем, кто будет помнить. Всегда. И вы будете помнить меня».
И он пошёл дальше — в темноту, туда, где гасли фонари. Шаг за шагом. Сквозь дождь. Сквозь всё.