Страница 39 из 74
Он не знал, зачем держит её. Возможно, потому что, пока она в руке, боль концентрируется в одном месте. Потому что, отпустив её, придётся держаться за что-то другое — а другого уже не осталось.
— А, вот и он, — лениво протянул знакомый голос. — Тихий наш герой.
Артём Смирнов стоял у доски объявлений, держа в руках свежий лист. Он прикреплял его булавкой — аккуратно, с наигранной серьёзностью. На лице — маска благодетеля, будто бы он развешивает расписание кружков. На бумаге — очередная карикатура. Силуэт мальчика с увеличенной головой, в руках табличка: «Я люблю насилие». Подпись снизу жирная: «Киря-маньяк, выпуск 2001».
— Прямо как школьный проект, да? — Бросил Артём в воздух, когда заметил, что Кирилл смотрит. — Художество. Народное.
Он отошёл от доски, отряхивая руки. На его лице была лёгкая ухмылка — не наглая, а скользкая, как пятно на стене. Удовлетворение сквозило в каждом его движении.
— Не переживай, Кирилл, — сказал он вполголоса, проходя мимо. — Это ж не до конца. До конца будет позже.
Кирилл стоял. Он не отвечал. Внутри что-то пульсировало — глухо, рвано. Пальцы снова сжались. Костяшки побелели.
— Ну не злись. Все смеются — это же значит, ты не один. Ты у нас... знаменитость.
Из дальнего конца коридора донёсся стук каблуков. Елизавета шла, как всегда — медленно, грациозно, будто скользя. Рядом с ней — Наталья. Та что-то весело рассказывала, но Лиза молчала, только слегка качала головой, как будто ветер шевелил её мысли. Когда она поравнялась с доской, взгляд скользнул по карикатуре. На долю секунды её губы дрогнули. Уголки приподнялись, образуя тонкую, почти незаметную улыбку. Не злорадную. Не весёлую. Просто довольную.
— Пойдём, — сказала она Наталье.
— Сама посмотри, как похоже! — Захихикала Наталья, но пошла за ней.
Они прошли мимо Кирилла, не удостоив его взглядом. Он стоял у стены, чувствуя, как вокруг снова сжимаются стены. Как воздух становится гуще. Тяжелее.
«Она не сказала ни слова. Не нужно. Всё сказано до неё».
У лестницы, опёршись спиной о стену, стоял Николай Волконский. Его поза была расслабленной, почти ленивой. Руки в карманах, голова чуть наклонена. Он смотрел на Кирилла в упор, как на медленно истекающую кровью добычу. Глаза его были спокойны, холодны. Он не говорил, не шевелился — и от этого становилось только хуже.
«Он — как тень. Не двигается, но всё контролирует».
Кирилл сделал шаг. Потом ещё один. Он прошёл мимо доски, мимо свежей карикатуры. Сердце билось слишком громко, в ушах — шум. Кулаки сжались. Хотелось сорвать этот лист, разорвать его, бросить в лицо Артёму. Но вместо этого он просто пошёл. Сквозь это. Сквозь вонь хлорки и формалина. Сквозь взгляды, сквозь шёпоты, сквозь карикатуру, которая вырастала на доске, как вторая кожа.
«Если я сорвусь, они победят. Если прогнусь — они победят. Значит, идти».
В это мгновение мимо него прошёл Кравцов. Он направлялся к выходу, не спеша. Его пальцы пролистывали блокнот, взгляд был усталый. Он не увидел карикатуру. Или сделал вид, что не увидел. Прошёл мимо. Ни слова. Ни взгляда.
«Даже он... Он знает. Но не вмешивается».
Кирилл дошёл до дверей. Пальцы надавили на холодную металлическую ручку. За стеклом — дождь, серое небо, город, который никогда не смотрит в сторону школы. Он стоял, сжимая ручку, и думал:
«Я никому не нужен. Ни им. Ни ей. Ни тем, кто обязан защищать. Я — пустота, которую проще стереть».
Дверь школы №37 скрипнула, словно с усилием выпуская его наружу. Кирилл вышел на крыльцо, не оборачиваясь. Под ногами — слой грязи, оставшийся от утреннего потока учеников. Следы чьих-то ботинок тянулись по линолеуму, сливаясь в чёрно-серую кашу. За окнами — двор, знакомый до боли: лужи, качели, бетонные плиты вдоль газона, проросшего редкой жёлтой травой. Ржавые качели качались, будто кто-то только что с них встал, и это движение — последнее живое здесь.
Воздух был насквозь сырой, пропитанный дождём и мокрой листвой. Листья липли к подошвам, к волосам, к миру. Кирилл остановился на мгновение под козырьком, прижав плечо к стене. Внутри всё сжималось. Пальцы в кармане сжимали скомканную бумагу. То самое слово: «Киря-маньяк». Почерк чужой, но смысл — направленный лично. Он сжимал записку до онемения, как будто из неё можно было выдавить ответ.
— Глянь, он опять как тень, — услышал он голос за спиной.
Артём стоял у входа, облокотившись о перила, с телефоном в руках. На экране — знакомый зелёный интерфейс Mail.ru Agent. Рядом — Наталья, прижавшаяся к нему плечом. Они смеялись. Наталья наклонилась ближе, её волосы коснулись экрана.
— Кто это скинул? — Спросила она.
— Анонимно, — хмыкнул Артём. — Но почерк узнаваемый. Наш гений карикатуры.
— Он прям в топе, — сказала Наталья, не скрывая удовольствия. — «Маньяк дня».
Артём обернулся и громко, лениво бросил:
— Эй, Донской, ты видел, как у тебя рожа получилась? Лучше, чем в реале.
Кирилл не ответил. Он посмотрел на лужу у своих ног. В её дрожащей поверхности отразились лица — его, Артёма, Натальи — и небо, серое, бесконечно закрытое. Он хотел шагнуть. Прочь. Вниз. За пределы этого крыльца, этой школы, этого города.
«Я не могу здесь оставаться. Это не место. Это — ловушка. И выход только один».
Из-за двери вышла Лиза. Её шаги были лёгкими, будто она ступала не по грязи, а по глянцу. Куртка застёгнута до подбородка, волосы сухие. Она прошла мимо Кирилла, не притормозив. Её взгляд скользнул по нему, как по пустому месту. В этом взгляде не было ненависти — только ледяное равнодушие, холод, от которого хотелось зажаться в себя, как от мороза, проникающего в кости.
— Идём, — сказала она Наталье.
— Подожди, я ещё раз покажу, — запротестовал Артём.
— Потом, — отрезала Лиза.
Она ушла, не оборачиваясь. Наталья послушно пошла за ней, но по пути повернулась к Кириллу и прошептала с усмешкой:
— Это только начало.
Он смотрел, как они уходят. Как их силуэты растворяются в тумане школьного двора, будто и не были живыми.
На другом конце площадки, у ржавого забора, стоял Николай Волконский. Он курил, но сигарета почти не дымилась — только тлела, будто даже она не осмеливалась портить воздух в его присутствии. Его взгляд был направлен прямо на Кирилла. Не агрессивный. Не вызывающий. Просто холодный. Как рентген. Как пристальное наблюдение за животным, которое уже поймали и теперь ждут, когда оно сдастся.
Кирилл не выдержал — отвёл взгляд. Он чувствовал себя обнажённым. Не физически — глубже. Как будто из него вынули имя и оставили только ярлык.
— Ну и иди, — услышал он шёпот Артёма. — Только не оборачивайся. Не надо. А то вдруг ещё кого-нибудь изнасилуешь взглядом.
Шепот влетел в спину, как игла. Кирилл шагнул вперёд. Один. Второй. Он шёл к остановке. Ветер бил в лицо. Пальцы в кармане дрожали. Он всё ещё держал скомканную бумагу. Ни за что.
За спиной хлопнула дверь. Из школы вышел Кравцов. Его шаги были неспешными. Он посмотрел на Кирилла — без слов. В его взгляде была усталость, ничего больше. Ни сочувствия. Ни злобы. Ни вины.
— Кравцов, — крикнул кто-то из учеников. — Что, забрали уже его? Или в понедельник?
Олег Викторович не ответил. Он подошёл к машине, открыл дверь, сел. Мотор загудел. Машина тронулась. Кирилл посмотрел ей вслед.
«Он тоже уходит. Все уходят. Но не я. Я застрял здесь, как тень. Как проклятие».
Он дошёл до тротуара. Город был серым. Машины проносились по мокрому асфальту, брызги били в бордюры. Где-то впереди маячила остановка. Он не знал, зачем туда идёт. Ни одного урока у него больше не было. Ни цели. Ни мыслей.
Он только знал одно: оставаться нельзя.