Страница 38 из 74
Кирилл не остановился. Шёл быстрее. Он чувствовал, как щёки горят, как уши полыхают. Под ногами скользила плитка, влажная от мокрых подошв.
«Я не должен сорваться. Не сейчас. Если зарычу — они победят. Если заплачу — тоже. Всё, что остаётся — идти».
Из зала вышла Лиза. Она шла медленно, величественно, будто бы на сцену. Джинсовая куртка была аккуратно застёгнута, волосы — сухие, будто дождь обошёл её стороной. Она посмотрела на Кирилла — не дольше чем на пару секунд. В её лице не было ни издёвки, ни жалости. Только пустота. Бесстрастность, как у судьи, уже подписавшего приговор.
Он поймал этот взгляд — и отвернулся.
«Ты всё ещё играешь. Всё под контролем. Даже мой стыд».
Позади, у стены, появился Николай Волконский. Его силуэт — как призрак из другого слоя реальности. Высокий, в кожанке, руки в карманах. Он шёл медленно, чуть склонив голову. В глазах — холодное удовлетворение. Он ничего не говорил. Его молчание звучало громче Артёма.
— Чё, Донской, не ждал оваций? — Прошептал Артём за спиной. — А зря. Ты у нас — главный артист. Только вот сцена... тюремная.
Смех. Короткий. Колкий.
Кирилл не обернулся. В уголках глаз — слёзы, но не от обиды. От бессилия.
У входа в школу стоял человек в форме. Сержант милиции. Помятая форменная куртка, расстёгнутая пуговица на вороте, в руках — блокнот. Олег Викторович Кравцов. Он смотрел на коридор, на шум, на лица. И ни одно выражение не вызывало у него удивления. Его взгляд скользнул по Кириллу, на долю секунды задержался — и пошёл дальше. Как у человека, который видел всё. И уже ничему не верит.
«Вот он. Следователь. Хранитель закона. И он не скажет ничего. Потому что знает: даже если я прав — это никого не волнует».
Кирилл замедлил шаг. На секунду. Он чувствовал, как Кравцов смотрит на него. Как оценивает. Не вмешиваясь.
— Всё идёт по плану? — Бросил Артём ему вслед, теперь громче.
Кирилл пошёл дальше. Быстро. Быстрее. Шум за спиной превращался в мутный рой. Мир сужался до коридора, до стеклянной двери у выхода, до дрожащих пальцев в карманах. Он не знал, куда идёт. Знал только: нужно уйти. Пока не захлебнулся.
«Я ещё здесь. Пока. Но не знаю, на сколько меня хватит».
Он не обернулся ни на одного из них. Не на Артёма. Не на Наталью. Не на Лизу. Даже не на Кравцова.
Он знал: если повернётся — не выдержит. И всё полетит.
Кабинет биологии встретил их затхлой тишиной и едким запахом формалина. В углу, на полке за стеклом, бледнели в банках заспиртованные лягушки, змеи и нечто, похожее на человеческий эмбрион. Лампочка под потолком тускло мерцала, отбрасывая неровный свет на стены, где висели выцветшие плакаты с анатомией человека. Всё здесь выглядело так, будто давно отказалось быть живым.
Кирилл стоял у первой парты, не снимая рюкзака. Ладонь всё ещё сжимала лямку, как спасательный трос, хотя чувствовал он себя скорее утопающим, чем спасённым.
— Садиться не обязательно, — сказал Олег Викторович, с шумом отодвигая учительский стул и устраиваясь за столом.
Он был в форме, но куртка висела на нём небрежно, пуговица на воротнике расстёгнута, а ремень сидел косо. Он выглядел усталым. Не просто уставшим от жизни — уставшим именно от этой ситуации.
Кравцов достал из внутреннего кармана блокнот, положил его на стол, раскрыл. Щёлкнул колпачком ручки.
— Ну, давай ещё раз, Кирилл Ильич. С самого начала. Кратко. Где ты был вечером четвёртого?
Кирилл сглотнул. Его голос вышел хриплым, будто покрытым ржавчиной:
— Дома. С мамой. После школы сразу домой. Я не выходил.
— Мать это подтвердила. — Кравцов кивнул, делая пометку. — Но вы же понимаете, что для следствия это недостаточно. Свидетель — заинтересованное лицо.
— Я ничего не делал, — сказал Кирилл тише. — Я не прикасался к ней. Ни тогда, ни… никогда.
— Куприянова утверждает обратное.
— Она врёт.
— Ты знаешь, кто её отец?
Кирилл молча кивнул. Это имя звучало всё чаще и чаще. Виктор Куприянов — депутат, громкое имя, фотографии на билбордах по городу, улыбающийся среди берёз и школ. Но в коридорах школы №37 фамилия звучала иначе — как молоток.
Кравцов выдохнул, потёр переносицу.
— Он… активно интересуется делом. Я это мягко говорю. Адвокаты, звонки. Писали на начальство. Требуют… — он замолчал, затем продолжил с сухим раздражением. — Активных действий. Вчера лично приезжал в отдел. Обещал жалобу, если мы не передадим дело в суд. По горячим следам. Без проволочек.
Кирилл молчал. Слова Кравцова повисли в воздухе, как влажная ткань.
— Скажи честно, — продолжил Олег, наклоняясь немного вперёд. — Ты к ней приставал?
— Нет.
— Ты за ней следил? На переменах, после школы?
— Нет.
— Был у неё в доме?
— Никогда.
— Переписки? Записки? Намёки?
— Нет. Я не… я просто… — голос Кирилла дрогнул. — Мы почти не общались.
Кравцов отметил что-то в блокноте. Медленно. Будто специально давая время для паузы.
— Слушай, Кирилл. Я тебя не обвиняю. Но ты должен понимать, как это выглядит. Девочка говорит, что ты её изнасиловал. Она описывает детали. Слёзы, стресс, психолог. А ты — в изоляции. У тебя почти нет друзей. Репутация, мягко скажем, у тебя… сложная. И — сухи. Они бегут быстрее тебя.
— Слухи не доказательства, — прошептал Кирилл.
— Это ты мне говоришь. А они уже почти всё решили. Город маленький. Всё слышно.
Кравцов замолчал. Щёлкнул ручкой. Окинул его взглядом.
— Я был у тебя дома. Помнишь, как твоя мать плакала? Она просила меня сказать, что всё это ошибка. Что ты не мог. А я что ей должен сказать? Что она не знает собственного сына?
— Это ошибка, — прошептал Кирилл. — Я не виноват.
— Прямых доказательств против тебя нет, — голос Кравцова стал более формальным. — Но показания Куприяновой — весомые. Тем более, она не одна. Есть и те, кто «слышал», как ты звал её после уроков. Или «видел», как ты шёл за ней по коридору. Этого пока недостаточно для обвинения. Но достаточно, чтобы держать тебя в поле зрения.
Он закрыл блокнот, неторопливо, со скрипом обложки. Откинулся на спинку стула.
— Поэтому… я тебя не арестовываю. Пока. Но и закрывать дело не буду. Так что веди себя тише воды. И держись подальше от Куприяновой. И от её… компании.
Кирилл кивнул. Голову опускать было легче, чем смотреть в глаза. Ремешок рюкзака всё ещё был вжат в его ладонь, оставив на коже красную полосу.
Кравцов встал. Растянулся, потянулся, хрустнул шеей.
— Можешь идти.
Кирилл сделал шаг, потом замер.
— Вы мне верите?
Молчание. Кравцов смотрел в окно, где по стеклу текли полосы дождя. Потом повернулся, пожал плечами:
— Это не имеет значения. Я не суд.
Он снова сел, не глядя на него.
Кирилл вышел, не оборачиваясь. За его спиной остался кабинет, полный мёртвых существ в стеклянных банках, выцветших органов на стенах и слов, не значивших ничего.
«Даже милиция мне не верит. Здесь никто не верит. Я один. И доказать правду — уже не цель. А борьба за то, чтобы не исчезнуть совсем».
Коридор встретил Кирилла тишиной, неестественной для школьного утра. Большинство классов уже поглотили учеников. Воздух был влажным, в нём стоял запах сырости, как будто сама школа отсырела от дождика, что моросил за мутными окнами. Свет из коридорных ламп дрожал, отражаясь на каплях, стекающих по стеклу. Эти блики, искажённые и мутные, ползли по стенам и плакатам, как полуживые тени.
Пол был усеян мусором: обрывки тетрадных листов, порванная программка собрания, фантики. Всё это скрипело под ногами, когда Кирилл вышел из кабинета биологии, медленно, с опущенной головой. Его лицо было бледным, почти прозрачным, как у человека, у которого вытекла кровь. В кармане он сжимал пальцами записку — ту самую, которую нашёл утром в рюкзаке, с нацарапанным карандашом словом: «Извращенец». Бумага была мятая, как будто прошла через чьи-то грязные ладони.