Страница 40 из 74
«Если я не уйду сегодня — я перестану быть собой. Я стану тем, кем они хотят меня видеть».
Он сжал записку сильнее. Бумага порвалась в ладони. Но он не отпустил.
Улица перед школой №37 была узкой, как щель между стенками капкана. Асфальт, покрытый трещинами, местами проваливался в лужи, в которых отражалось серое, безликое небо. Дождь усилился, как будто кто-то сверху повернул кран до упора. Вода стекала с подоконников, сбивалась в потоки вдоль тротуаров. Листья — грязные, гнилые — плавали в лужах, будто утонувшие воспоминания.
Кирилл шёл по краю дороги, стараясь не смотреть ни на что, кроме своих ботинок. Его серо-синяя толстовка прилипла к телу, рюкзак стал тяжёлым от воды и мокрых учебников. Лямка давила на плечо, как постоянное напоминание о тяжести, которую он несёт с утра. В кармане он всё ещё сжимал скомканную записку, ту самую. «Киря-маньяк» — жирными, неровными буквами. Чернила начали размазываться, но слова по-прежнему читались. Они вгрызлись в бумагу, в кожу, в кость.
Он дошёл до остановки, под навес, где ржавчина облезала с металлических прутьев. Дождь стучал по железу, создавая ощущение, будто вокруг него барабанят тысячи мелких пальцев. Под навесом стояло всего трое человек — пенсионер в кепке, женщина в резиновых сапогах и парень с капюшоном, из которого торчал наушник. Все молчали. Никто не смотрел в его сторону. Но Кирилл чувствовал: они всё равно знают. Или догадываются.
Он опёрся о железную стойку, наклонился чуть вперёд, чтобы дождь не заливал глаза. С усилием достал записку из кармана и посмотрел на неё. Буквы расплывались, дождь капал с его подбородка, на бумагу. Чернила плыли. Но слово ещё читалось. Его имя, деформированное, обесчеловеченное.
«Они не стерли меня. Они переписали. И всем плевать, что это ложь».
Он хотел отпустить бумагу, бросить в лужу, смотреть, как она тонет. Но не смог. Пальцы не слушались. Они держали её, как держат фотографию погибшего — ту, которую нельзя сжечь.
Из-за спины донёсся звук открывающейся двери. Кирилл обернулся на секунду. У школы, под козырьком, стояли трое. Артём, Лиза и Николай. Они не шли за ним — нет, им это было ни к чему. Они стояли и смотрели, как режиссёры, следящие за сценой, которую уже сняли, но ещё не смонтировали. Улыбались. Не все. Артём — широко, шумно, тыкая пальцем в экран телефона. Лиза — сдержанно, уголком губ. Николай — еле заметно, холодно. Но достаточно.
— Он стоит, как щенок под дождём, — сказал Артём, смеясь. — Вот бы снять. Подписать: «После гастролей по психушке».
— Тише, — бросила Лиза. — Он слышит.
— Ему теперь всё слышится, — сказал Николай. — Он скоро и с дождём разговаривать начнёт.
Слова были не громкими, но ветром их принесло до остановки. Кирилл не шевельнулся. Он стоял, уставившись в лужу у ног. Там отражалось его лицо — искажённое, дрожащим от капель, будто чужое. Тусклые глаза, бледные губы, мокрые волосы, прилипшие ко лбу.
«Они сломали не меня. Они сломали мою тень. Осталось только тело».
Проехала машина. Чёрная «шестёрка». На заднем сиденье — Кравцов. Он даже не повернул головы. Смотрел в сторону, будто окна залеплены дождём не снаружи, а изнутри. Как будто он давно уже не видел ничего и никого. Ни школы. Ни мальчика под дождём. Ни записки в его руке.
«Он знал. Он мог бы. Но не стал».
Автобуса всё не было. Кирилл стоял. Плечи опущены. Ноги промокли до костей. Холод забирался под одежду, под кожу, в позвоночник. И вместе с ним поднималось другое — не просто злость. Что-то вязкое, тёмное, горячее. Оно копилось где-то внутри, у корня языка, в груди. Не крик. Не слёзы. Что-то, что рано или поздно прорвётся.
«Я не прощу. Ни одного взгляда. Ни одного слова. Ни одного молчания».
Он сжал записку так, что бумага хрустнула. Капля упала с ресницы прямо на слово «маньяк». Буква «м» поплыла, как будто от неё можно было убежать. Но остальные остались.
Он не знал, что будет дальше. Не знал, как. Но знал точно:
«Я не забуду. И не прощу. Никогда».
Лужа под его ногами дрожала. Дождь не прекращался. Глава закончилась. Но не история.