Страница 34 из 74
– Был на работе. Потом заехал к Илье.
– Ты выглядишь… плохо.
– Устал.
– Ты не отвечал на звонок.
– Телефон разрядился.
Пауза. Он прошёл мимо неё, в зал, опустился на диван. Взял пульт. Включил телевизор. На экране — новости, приглушённый голос диктора, кадры с митинга где-то в Москве. Он не смотрел.
Наталья стояла в проёме несколько секунд, потом тихо вошла в детскую.
Максим и Анна спали. Она села на край кровати сына, поправила одеяло, убрала прядь волос со лба дочки. В темноте лица детей казались хрупкими, уязвимыми.
«Если это правда… если хоть часть из этого — правда…».
Она вернулась в зал. Артём сидел всё так же. Уставившись в экран, будто пытался раствориться в изображении.
– На собрании со мной разговаривала одна женщина, – сказала она спокойно. – Говорит, с тобой работала раньше.
Он не ответил.
– Она сказала… странные вещи. Про твою школу.
Артём слегка повернул голову.
– Что именно?
– Что ты участвовал в травле. Что тебя называли… маньяком. Что ты… скрываешь что-то.
Он молчал. Потом, очень тихо:
– Это бред.
– А это, – она кивнула на мусорное ведро. – Тоже бред?
Он понял, что она всё видела. Его рука сжалась в кулак.
– Кто-то играет. Шантаж. Или мстит. Я не знаю.
– Ты знаешь.
Пауза. Она подошла ближе.
– Скажи мне, Артём. Хоть раз — честно. Это ты писал это сообщение?
Он поднял глаза. Они были затравленные. В них было всё: страх, стыд, злость.
– Мне было шестнадцать. Я не понимал, что делаю. Я не бил никого. Я… просто хотел, чтобы меня принимали. Чтобы не трогали меня.
– И ты смеялся с теми, кто травил.
– Да.
Он закрыл лицо ладонями.
– Чёрт, Наташа… я не знал, что это вернётся. Я думал — похоронено. Всё. Я же другой. Ты меня знаешь.
Она молчала.
– Наташа…
– А если это увидят дети? Ты подумал об этом?
Он опустил голову.
– Мне страшно.
– Мне тоже.
Она повернулась и ушла в спальню, не захлопывая дверь.
Он остался в темноте. Телевизор мерцал, но звук уже не воспринимался. Всё внутри звенело.
Он чувствовал, как всё рушится — не быстро, не громко, а как в воде: медленно, неумолимо, с внутренним гулом.
Снаружи фонарь под окном мигал, будто считал время, оставшееся до падения.
Мраморное фойе здания прокуратуры отражало свет так, как будто хотело стереть всё живое из себя — лица, следы, намерения. Гул кондиционеров был ровным, почти гипнотическим, но Кирилл Донской ощущал его как металлический скрежет по нервам.
Он прошёл через турникет, показав пропуск и не встретив взгляд охранника. Рука рефлекторно дёрнулась, когда тот потянулся к нему для рукопожатия.
– Прости, руки холодные. Простужаюсь, – тихо бросил он и прошёл дальше, не оглядываясь.
«Не дотрагивайся. Ни к чему. Ни к кому. Никаких следов».
Кабинет Николая Максимовича Волконского находился на пятом этаже. Удобный лифт, строгие стены, пол из светлого ламината. Здесь пахло дезинфекцией, дорогим кофе и амбициями.
Кирилл вошёл без стука — их встречи были регулярными. С юридической точки зрения он проходил как консультант по вопросам судмедэкспертизы. С человеческой – как старый знакомый. С личной – как один из тех, кто слишком многое знает.
Николай поднял взгляд от документов.
– Кирилл.
– Доброе утро.
Тон прокурора был на градус холоднее, чем обычно. В нём не было враждебности — только усталость и... раздражение, тщательно подавляемое.
Кирилл сел в кресло напротив, не снимая пальто.
– Что-то случилось?
– Ты часто бываешь с Ярославом. Слишком часто.
Кирилл помолчал. Снял перчатки, аккуратно положил их на край стола.
– Ты снова начинаешь говорить про него. Хватит.
– Ты же понимаешь, – Николай сжал губы. – Этот твой друг-хакер… Он странный. Он опасный. Я видел, как он смотрит. Как будто он всегда что-то вычисляет.
– А ты не вычисляешь?
– Это другое. Я не шантажирую людей доступом к их почте.
– Ты уверен?
Короткая пауза. Глаза Николая сузились.
– Ты с ним что-то готовишь?
– Нет.
– Кирилл…
– Я же не говорю тебе, как ты общаешься там со своим другим другом.
– С каким?
– Не строй из себя идиота. Я знаю, с кем ты встречался в ноябре. В загородном доме в Одинцово. Тот, с кем ты никогда не говоришь по телефону.
Николай резко встал. Кресло скрипнуло.
– Я тебя не контролирую.
– Правда? А мне казалось, ты всё больше похож на своего отца.
Тишина повисла, будто воздух стал гуще. Николай медленно обошёл стол, остановился у окна. Москва за стеклом шумела, но её шум был глухим, как будто в вате.
– Я беспокоюсь. За тебя. За семью.
– За свою — или за мою?
Николай повернулся.
– Просто держись подальше от Ярослава. Я чувствую, он втягивает тебя во что-то…
– А ты боишься потерять контроль.
– Я боюсь потерять тебя.
Слова прозвучали слишком искренне, слишком открыто. Кирилл отвёл взгляд.
«Он всё ещё хочет, чтобы всё оставалось, как в детстве. Чтобы я был предсказуемым. Послушным. Удобным».
Он встал, шагнул к столу.
– Мне надо идти. Работа.
Он тянулся к перчаткам, как бы случайно коснувшись лежащего рядом листа с графиком встреч. Движение руки было быстрым, точно отрепетированным: мобильник в ладони, щелчок камеры – и бумага снова лежит, как будто её не трогали.
– Подожди, – сказал Николай. – Я тебя провожу.
– Не надо. Правда. Я тороплюсь. И… – он поднял руку, отступая, – ты же знаешь.
– Холодные руки?
– Угу.
Кирилл вышел первым, снова не оглядываясь.
Коридор был пуст, пах полиролью и сухим воздухом. Он шел быстро, чувствуя в кармане тёплый пластик телефона. На экране — снимок графика Николая. Несколько встреч, имя следователя из Твери, встреча с судьёй, и… странная фамилия, зачёркнутая, но читаемая.
«Романов. Следователь по делу о суициде подростка. 2001 год».
Кирилл замер у выхода. Его сердце билось глухо, но ритмично.
«Он копает. Он сам того не понимает — но он дышит мне в затылок».
Он вышел на улицу. Утренняя Москва была шумной, влажной. Люди шли быстро, фоном. Кирилл растворился среди них.
Он не чувствовал холода. Только жар от того, что круг начал замыкаться.
Ночь опустилась на Ярославль с вязкой, холодной усталостью. За окнами гостиницы «Юбилейная» мокрый город светился фонарями, будто моргала уставшая схема старого прибора. Дождь продолжал идти — лениво, ритмично, так, как идёт только в городе, где всё уже давно промокло.
Кирилл Донской сидел в полумраке узкого номера. Телевизор работал на фоне, напоминая о себе то рекламой обезболивающего, то унылой телепередачей с актёрами, играющими счастливых людей. Он не смотрел.
На столе — старенький ноутбук, серый блокнот, пачка сигарет «Ява», с целлофаном, не вскрытым до конца. Кирилл не курил. Он просто иногда держал сигарету между пальцами — как некоторые держат нож, когда чувствуют, что снова становятся уязвимыми.
Его взгляд был прикован к экрану.
На мониторе — открытое письмо от Ярослава.
«Готово. Петров получил. В паблике — три комментария, один репост. Пока тихо. Но это только начало. Артём начнёт задыхаться. А дальше — ты знаешь, что делать».
Кирилл кликнул на сообщение. Секунду смотрел на мерцающие буквы, потом закрыл. Молчал. Руки лежали на столе, сцепленные.
«Он начнёт задыхаться…».
Он потянулся к сумке, расстегнул боковой карман. Достал предмет, завёрнутый в старую тетрадную обложку — выцветший зелёный картон, чуть потрескавшийся по сгибам. Сверху — надпись, выцарапанная гелевой ручкой: «Киря-маньяк».