Страница 3 из 74
— Ты дал ему уйти, — сказала она негромко, становясь рядом с Николаем, не касаясь, но почти. — Теперь он подумает, что может.
— Он уже думает, — сухо бросил Николай. — Он будет действовать.
— И ты это позволишь? — В её голосе скользнула тень недоверия. Не страх. Проверка.
Он медленно повернулся к ней.
— Я не позволяю. Я наблюдаю.
Она усмехнулась.
— Красиво сказано.
— Это не красиво. Это практично. Мы хотим, чтобы он исчез. Униженный — исчезает. А если он не исчезает... — Николай сделал паузу, глядя в её глаза. — Значит, он превращается.
Лиза отвела взгляд.
Николай снова обернулся к дворцу. Кирилл почти скрылся за воротами. Остался только след — цепочка пятен на асфальте, оставленных грязью с его кроссовок.
«Это было пробуждение. Он понял, что вас не боится».
— Завтра он не придёт, — бросил кто-то из группы. — Испугался.
Николай не ответил. Только провёл пальцем по металлическому поручню качелей, собрав пыль и ржавчину на подушечку. Посмотрел на неё. Вытер о джинсы.
— Он придёт, — сказал он наконец. — И посмотрим, кто испугается.
Ветер усилился. Обрывки бумажек со стенда разлетелись по двору, один прилип к качелям.
Николай не убрал его.
Он снова занял своё место под цепями, встал в ту же позу, опёршись на стойку. Руки в карманах. Лицо — спокойное.
Только глаза уже были другими.
Не просто наблюдающими.
Считающими.
Холодный воздух ударил в лицо, когда Кирилл приблизился к воротам. За ними — пустая дорога, одинокая берёза, и дальше — серые, как пепел, дома. Его шаги были неровными, будто каждое движение давалось усилием. Рюкзак тянул плечо, лямка врезалась в ладонь. Он сжимал её, как удерживался за кромку реальности.
Справа — старая милицейская «Лада». Пыльная, ржавая по краям капота, с облупившимся гербом. Салон тёмный, но в нём кто-то был. Двигатель не работал, но воздух вокруг машины будто дрожал. Внутри — ожидание. Давящее, липкое.
Щёлкнула дверь. Скрипнула петля.
— Донской? — Голос был усталый, но не мягкий. Сухой, как потрескавшаяся земля.
Кирилл обернулся. Мужчина в серой форме, с сутулыми плечами, сминающейся фуражкой и блокнотом в руке вышел на асфальт. Кепка сидела криво, как будто намеренно — чтобы не выглядеть слишком официально. Или наоборот — подчеркнуть пренебрежение.
— Это ты? Кирилл Донской? — Повторил участковый.
Кивнуть было сложно. Словно между затылком и плечами что-то заело.
— Да, — выдохнул он.
Олег Викторович Кравцов подошёл ближе. Его сапоги чавкнули по мокрому листу, хрустнули гравием.
— Постой, — остановился он в метре от него, вытянул карандаш. — Значит, ты... Тот самый. С Куприяновой у вас что произошло?
У Кирилла сжалось всё внутри. Он не сразу понял, что сжал челюсти — настолько сильно, что скулы заныли.
— Ничего, — ответил он глухо.
— Ничего, — повторил Кравцов, щёлкнув грифелем по бумаге. — Угу. То есть ты хочешь сказать, что она врёт?
Кирилл не ответил.
— Или ты не хочешь сказать? — Участковый прищурился. — Понимаешь, мальчик, тут не школа. Тут уже серьёзно. Ты у нас почти взрослый. А в серьёзных делах за молчание — только хуже.
— Я не делал ничего, — проговорил Кирилл. — Ни тогда. Ни потом.
— Тогда? — Кравцов поднял бровь. — А что было «тогда»?
Кирилл замолчал. Понял, как звучало.
«Ты сам нарываешься. Заставляешь их укрепить версию».
Кравцов сделал пометку.
— Слушай, парень. Я не следователь, — продолжил он, пожимая плечами. — Мне тут бумажку принесли сверху. Не от меня это идёт. Но мне надо с тобой поговорить, понял? Надо. Чтобы бумага была. Чтобы отчитаться. Не хочешь говорить — твоё дело. Но заметь: девочка Куприянова из хорошей семьи. Очень хорошей. Понимаешь, о чём я?
Кирилл кивнул.
— А ты, — милиционер окинул его взглядом. — С рюкзаком грязным, в кроссовках этих, куртка… да ты и сам понимаешь.
Он записал что-то ещё. Почерк был быстрым, ломаным. Кирилл смотрел, как движется карандаш, и чувствовал, как с каждым штрихом в блокноте его мир сужается. Как будто Кравцов рисовал клетку.
— Что ты вообще делал тогда вечером, когда... — он не договорил. — Когда она говорит, что ты...?
— Шёл домой.
— Один?
— Да.
— Кто подтвердит?
Молчание.
— Понимаю, — Олег Викторович кивнул. — Ну что, значит, никто.
Сквозь ветер донёсся смех с площадки. Кто-то громко выкрикнул:
— Он уже ментам врал, небось!
Кравцов бросил взгляд через плечо.
— Твои дружки? —Насмешливо спросил он.
Кирилл молчал.
— Хорошо, парень. Будем считать, что ты отказался давать пояснения. Запишем как есть, — он захлопнул блокнот с хлопком, словно поставил точку. — Если будет вызов — не тяни, понял? Придёшь — поговорим нормально. А пока...
Он кивнул в сторону дороги.
— Свободен.
Кирилл не пошевелился. Только опустил взгляд.
— А… — Кравцов задержался. — Родители твои… в курсе?
Кивок.
— И что, тоже говорят — «ничего не было»?
— Они сказали… не подводить их, — тихо выговорил он.
— Угу, — протянул милиционер. — Типа «в следующий раз будь умнее».
Он отвернулся и пошёл к машине. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Мотор завёлся, фары не включались. Просто — уехал.
Кирилл остался у ворот. Один. Под серым небом. Под шум ветра.
Он не чувствовал лица. Лишь стылое пламя под рёбрами.
«Они все знают, что я не виноват. Но это неважно. Важно, кто громче. Кто богаче. Кто улыбается».
Он медленно пошёл. Сначала шаг, потом ещё. Асфальт под ногами казался вязким, как болото. Сквозь звуки — только одно: отдаляющийся смех.
— Маньяк... — долетело с площадки.
Он не повернул головы. Но слышал.
И понял: теперь он по-настоящему один.
И если не начнёт бороться — исчезнет. Навсегда.
Кирилл сидел за столом, неподвижно.
Карандаш в его руке дрожал, словно от холода, хотя в комнате было душно. Пыльный воздух не двигался, застряв между старыми обоями и выцветшими занавесками, колышущимися от тонкого сквозняка, проникающего из треснутого окна. Свет настольной лампы мигал — сначала в ритм дыханию, потом бессистемно, будто заикался, отражая что-то глубинное, сломанное.
Он смотрел в учебник по биологии. Страница с изображением черепа человека. Подпись: «Префронтальная кора — центр сознательного контроля». Его взгляд блуждал по тексту, но не читал. Он будто проваливался между строчками, под текст, в тишину, за которой шевелилось настоящее.
Перед ним, слева от учебника, лежала записка.
Сложенная. Распрямлённая. Смятая.
Снова расправленная.
«Киря-маньяк, вали из школы».
Буквы жирные, угловатые, чёрные, как выстрелы. От маркера на бумаге остались разводы — кто-то писал торопливо, давя сильно, будто вбивая каждое слово кулаком.
Он не знал почерка. Или знал, но не хотел знать.
«Это не Артём. Артём бы подписался. Это не Лиза. Она бы прислала в открытке с цветами. Это... толпа. Это... все».
Пальцы сжались. Карандаш треснул, будто его позвоночник.
Он резко откинулся назад, стул скрипнул, качнулся, едва не перевернувшись. Тело замирало в странном равновесии — между отчаянием и инерцией. Он не знал, что делать. Не мог встать. Не мог лечь.
Он просто сел обратно.
Рядом — учебник. Записка. Дальше — рюкзак, раскрытый, распоротый, кишащий беспорядком. Позади — кровать. Одеяло скомкано. Подушка грязновато-серая, с углублением, где он часами лежал, глядя в потолок.
Кирилл потянулся за запиской. Его рука дрожала. Бумага была мятой, как будто чужое лицо. Он держал её перед глазами, снова читая, хотя знал каждую букву наизусть. Чёрные, как синяки. Угловатые, как локти в спину.