Страница 2 из 74
На следующее утро он проснулся от сквозняка — форточка оставалась приоткрытой. Холод пробрался в постель, и это даже хорошо: он чувствовал. Не боль, не отчаяние — просто холод. Ощущение, что ты жив, но замёрз навсегда.
Он надел ту же джинсовую куртку. Та же футболка. Те же кроссовки. Рюкзак. Всё было на месте. Как броня. Как знак, что он идёт туда, куда больше не должен, но всё равно пойдёт.
Во дворе школа уже шумела. Ворота, как пасть, широко распахнуты. Толпа гудела внутри, как рой. Он вошёл в здание и сразу свернул налево, к раздевалке. Избегал всех. Даже не пытался смотреть в лица. Все они были похожи: любопытство, осуждение, удовольствие. Ни одного — живого.
Он не хотел идти на урок. Не мог. Тело само повернуло — в сторону двора. Там, где вчера всё случилось. Он знал, что они будут там.
И они были.
Артём опять подбрасывал мяч. Ухмылка до ушей. Лиза — с телефоном в руке, что-то набирала. Николай, как всегда, опирался на стойку ворот, словно был частью пейзажа. Они смеялись.
А потом Артём его увидел.
— Ну здравствуй, герой! — Прокричал он. — Опять мимо нас идёшь? Или хочешь присоединиться?
Кирилл не ответил. Только шаг ускорился. Но тело предало: сердце сжалось, ноги налились свинцом. Он шёл, но каждый шаг был как под выстрелом.
— Слышь, Киря, — Артём двинулся в его сторону. — Ты так быстро убегаешь, будто опять кого-то изнасиловать хочешь.
Смех. Лиза не смеялась, но улыбалась. Николай не моргнул.
Кирилл остановился.
Мир замер. Даже ветер стих. Он обернулся.
— Ты чего? — Артём вскинул брови, театрально. — Решил поговорить?
Кирилл смотрел прямо в глаза. Впервые. Не моргая. Не дрогнув.
— Ты запомнишь этот день, — сказал он тихо.
Артём скривился.
— Что? Тебе снова не поверят. Мы все тут, понял?
— Я не собираюсь ничего говорить, — Кирилл сделал шаг вперёд. — Ты сам всё расскажешь. Потом. Когда будет поздно.
Артём на секунду замер. Словно не понял, что это было. Но Николай вдруг распрямился.
— Ладно, хорош, — его голос был ровным, но жёстким. — Пусть проходит. Не стоит.
И Кирилл прошёл.
Порыв ветра ударил в лицо. Пыль, влажные листья, шорох качелей — всё слилось в один странный шум, словно сам двор выдохнул в спину Кириллу, провожая его к воротам. Он не обернулся. Ни на смех, ни на шёпот, ни на «ссыкло», которое Артём бросил вдогонку уже без прежней уверенности. Кирилл знал: если обернётся сейчас, если даст им хоть одно движение страха — всё начнётся заново.
Он прошёл мимо берёзы. Листья под ногами слипались, прилипали к подошвам, и в этой липкой, грязной тишине что-то внутри звенело. Гул в ушах — или мысль, слишком громкая, чтобы быть невыразимой.
«Ты больше не боишься. Тебе просто нечего терять».
И в этот момент что-то свистнуло.
Резко. Грязно. С глухим шлепком.
Мяч.
Он влетел в него сбоку, в бедро, ударившись вскользь о рюкзак и отлетев в лужу с гулким всплеском. Грязь брызнула на джинсы, кроссовки, по щиколоткам пошёл холод. Кирилл пошатнулся. Не упал — выстоял. Но наклонился. Рефлекторно. Глубоко вдохнул. И замер.
Сзади — взрыв смеха.
— Попал! — Крикнул Артём. — Эй, Киря, ты в порядке? Упал в свою лужу? Или это метафора, типа вся жизнь теперь — в дерьме?
Кирилл выпрямился. Медленно. Он чувствовал, как мокрые джинсы прилипли к ногам. Как холод сжался кольцом под животом. Как глаза — все, без исключения — впились ему в спину.
Он не оборачивался.
Он стоял.
— Ну ты чё, обиделся?
Шаги. Кто-то приближался. Мяч шлёпнулся рядом — кто-то подобрал.
— Кирилл, я просто в тебя попал — чё сразу на дуэль-то? Может, простим друг друга? — голос был весёлый, но внутри — кислота.
Он слышал это. Слышал зависть. Слышал старую ненависть, глухую, липкую. Прозвище, сорвавшееся когда-то невзначай, — «Тёма-клоун» — теперь превратилось в якорь, и Артём тянул его за собой все три года. И теперь он тянул Кирилла за волосы вниз — туда, где грязно и больно, где можно пнуть безнаказанно.
«Не оборачивайся. Не дай им лица».
Но лицо уже горело. Щёки пылали, как будто в них вбивали гвозди.
Он шагнул к воротам.
— Стой, — сказал кто-то за спиной. Не Артём. Голос глуже, тише, твёрже.
Николай.
Кирилл остановился.
Молчание. Даже ветер стих. Только лист у забора оторвался и закружился, будто взволнованный этим мгновением.
— Ты сказал, что я сам всё расскажу, — донёсся голос Артёма. Он приближался. — Что ты имел в виду? Ты грозишься?
Кирилл медленно повернул голову. Смотрел не на Артёма, а на Николая. Тот стоял, по-прежнему в тени качелей, но теперь руки убрал из карманов. Не смеялся. Не улыбался. Только смотрел. В упор.
— Ты боишься, Тёма? — Тихо спросил Кирилл, всё так же не глядя в глаза обидчику.
Артём замолчал.
— Нет, — хрипло выдавил он.
— Тогда почему ты продолжаешь говорить?
Он сделал шаг вперёд. Медленно. Каждое движение будто вырезалось из мрака. Шаг — пауза — взгляд. Артём отступил на полшага, незаметно. Но Кирилл заметил.
— Я не трогаю тебя. Не подхожу. Не суюсь. — Его голос был ровный, почти отрешённый. — Но ты всё равно не можешь оставить меня.
Он шагнул ещё ближе. Теперь между ними было не больше метра.
— Знаешь почему? — Прошептал он, склонившись вперёд. — Потому что ты слабее меня. И ты это чувствуешь.
Артём напрягся. Мяч выпал из рук, покатился к ногам.
— Что ты несёшь, псих? — Выдохнул он.
— Ты боишься, что я не сломаюсь, — Кирилл чуть наклонил голову. — Ты боишься, что я вернусь. И заберу всё.
Николай не шелохнулся. Он продолжал стоять у качелей, чуть наклонившись спиной к ржавой металлической стойке, от которой веяло холодом. Сквозь облупленную краску проступали пятна коррозии, цепи тихо скрипели над его головой, раскачиваясь в такт ветру. Это скрежетание, странно ритмичное, проникало в уши, как биение чужого сердца — чужого, но знакомого.
Он наблюдал. Не смотрел — именно наблюдал. Так, как смотрят охотники на ранение жертвы. Или как хирурги — на рентгеновский снимок с опухолью.
Кирилл отступил на шаг от Артёма. Медленно, будто отпустив напряжение. Но Николай видел: напряжение не ушло — оно сменило форму. Оно затвердело. Оно стало стержнем.
«Вот теперь он по-настоящему опасен».
Улыбка слетела с лица Николая ещё минуту назад. Теперь губы были сжаты в тонкую линию, а в глазах плыло нечто холодное, прозрачное, как стекло. Он сверял — не сцену, а последствия.
— Псих, — пробормотал Артём сзади, неловко отступая к своим, натужно смеясь. — Чокнутый. Пусть катится.
Смех толпы был вялым. И Николай это заметил.
«Щель в фасаде. Всё ещё держится, но скол уже пошёл».
Он перевёл взгляд на Лизу. Та стояла у стенда, почти позируя — лёгкий изгиб тела, волосы, которые она несколько раз провела сквозь пальцы, будто не было холодного ветра. Но Николай знал: она чувствовала. Видела. Читала по лицу Кирилла не страх — а начало.
Он сделал шаг от качелей. Скрип усилился.
— Всё, расходимся, — сказал он тихо, почти лениво, но услышали все.
Артём обернулся:
— А чё он? Слышь, Волк, ты ж видел — он первый начал! Угрожает, с***!
— Ты выглядел слабее, Тёма. В следующий раз — думай, прежде чем бросаешь мяч. Или слова, — Николай не повысил голос, но он отдался в груди. Впитывался.
— Я… я просто… — Артём осёкся, глядя на него снизу вверх.
— Он тебя не ударил. Ты — его. На глазах у всех, — Николай смотрел на него долго. Потом сделал паузу. — И ты не попал.
Смех. Один, сдержанный — в толпе. Потом — пауза. Тишина.
Артём молча опустил голову.
Лиза подошла ближе.