Страница 28 из 74
«Снова. Опять. Ещё одна. Сколько их было за неделю? Пять? Шесть?».
Он сжал листок, так, что костяшки побелели. Мелко вздрогнул — не от страха, от усталости. От бессилия. От тошнотворной предсказуемости происходящего.
Он встал. Подошёл к окну. Его отражение, разбитое пятнами фонарного света, смотрело на него — лицо в синяках, губа надорвана, под глазом бурый оттёк.
«Вот он ты. Маньяк. Преступник. Изгой».
За дверью слышались голоса. Сначала глухо — как будто радио шумит, но слова становились разборчивыми.
— Ты понимаешь, Илья, мне сегодня на работе прямо в лицо сказали! — Голос матери срывался, дрожал. — Я что, должна всё это слушать каждый день? Они смотрят, как на… мать извращенца!
— А мне, думаешь, легче? — Отрезал отец, его голос был резким, металлическим. — У меня сегодня три отмены. Люди не хотят, чтобы их лечил "папаша маньяка".
Кирилл закрыл глаза.
— Нам надо что-то решать, — продолжал Илья. — Надо, чтобы он держался подальше. Не маячил. Не позорил нас.
— Это же наш сын, — прошептала Мария. — Илья, он ведь… ребёнок ещё…
— Ребёнок? — Засмеялся отец. — Это ребёнок портит мне имя? Это ребёнок втянулся в это дерьмо и теперь молчит, как партизан?
— А если он правда не виноват?
Пауза. Долгая.
— Мария, — голос стал холоднее. — Тогда пусть докажет. А пока — он нам только вредит. Пусть сидит в комнате. И молчит.
Шаги. Скрип дивана. Дверь в гостиную захлопнулась.
Кирилл стоял, облокотившись на подоконник, дыхание сбивалось. В груди сжалось что-то острое, холодное, как осколок.
«Они не верят. Никто не верит. Даже они».
Он вспомнил фотографию, что висела у него над кроватью — старая, ещё из младших классов. Он, Артём, Кравцов и ещё двое, улыбаются, руки на плечах. Тогда они строили шалаш во дворе. Тогда у него была настоящая улыбка. Сейчас она казалась чужой, как будто её сняли с другого человека.
Он подошёл к фото и сорвал его со стены. Булавка звякнула, падая на пол. Кирилл посмотрел на снимок в руке, потом — сжал. Бумага треснула. Он бросил её в корзину, рядом с другими — заметками, скомканными контрольными, неотправленными письмами.
Он сел за стол. Протёр глаза тыльной стороной ладони. Рядом лежал дискман, потрёпанный, облупленный. Он включил его. Нажал «play». Зашуршала плёнка, и началась песня. "Руки Вверх" пели что-то о любви и вечном прощании.
Он снял наушники. Слишком фальшиво.
Шаги в коридоре. Он затаился, прислушиваясь. Дверь в ванную — щелчок. Кто-то включил воду. Голоса снова заглушились. Шум дождя стал громче.
Он подошёл к столу, открыл тетрадь. Начал писать. Сначала не знал что — просто строчки, слова, отрывки.
«Я не сделал того, в чём вы меня обвинили».
«Я один».
«Если завтра не станет меня — вам станет легче?».
Рука дрогнула.
Он посмотрел в окно. Фонарь продолжал мигать. Капли стекали по стеклу, будто дорожки слёз.
Кирилл встал, подошёл к кровати, лёг, не раздеваясь. Смотрел в потолок. Долго.
А потом прошептал в пустоту:
— Я вам этого не прощу. Никому.
Комната погрузилась в тишину. Только дождь продолжал стучать, будто считал минуты.
Холодный воздух струился сквозь приоткрытое окно, задевая уголки исписанных мелом досок. Пахло пылью, тальком, старыми батареями и чужими духами — резкими, дешёвыми, въедливыми. Гул голосов перекрывал друг друга, в воздухе висело что-то вязкое, липкое, будто затаённый хохот, ещё не прорвавшийся наружу. 9-Б жил своей жизнью. Кирилла в этой жизни не существовало.
Он сидел у самой стены, у батареи. Его место сдвинули, как коробку в тени. Словно он сам — что-то забытое, оставшееся от прежней расстановки. Под глазом — жёлто-зелёный след, который не прошёл. Куртку не снял — сидел, ссутулившись, пальцы сжимали край стола.
«Только не смотреть на них. Только не поднять глаза».
На доске — неровные цифры, не стёртые после математики. А чуть выше, между формулами, кто-то добавил: "маньяк — тупик", криво, но с нажимом. Буквы шли неровно, будто автор смеялся, пока писал.
Сзади шептались — неразборчиво, но с оттенком. Смех Олега — короткий, нервный. Голос Артёма — возбуждённый, торопливый.
— Видел, да? Уже сто просмотров, прикинь. И коммент от какого-то «XXX_dead» — «так ему и надо».
— Киря в шоке, наверное, — Олег усмехнулся. — Я бы тоже был.
— Ага. Только он же не человек. Он… — Артём замолчал, но хихикнул, — …исключение.
Смех. Звон мобильника — приглушённый, из-за парты. Кто-то пнул чью-то ногу. Бесконечная вереница движений, шума, жизни — мимо Кирилла, сквозь него, над ним.
Он молчал. Смотрел на край парты. Раньше там была вырезана надпись «Лиза + С.», он ещё удивлялся, почему не Николай. Сейчас там просто царапины. И пыль. И тень от ладони.
— Глянь, кто к нам идёт, — сказала Наталья, с усмешкой, полувсхлипом.
Елизавета Куприянова вошла в класс. Медленно. В меховом воротнике. Лаковая сумка болталась на запястье, волосы уложены. Она оглядела класс, скользнула взглядом по парням у задней парты, кивнула Артёму. Кивок был короткий — «молодец», «продолжай», «я вижу».
— Видела новое видео? — Прошептала Наталья.
— Конечно, — Елизавета села, бросив сумку на парту. — Там, где он падает — прямо в лужу. Прекрасно.
Смех. Подхваченный, будто команда ждала сигнала.
— Как в кино, — добавила Наталья. — Только реальное. Без дублей.
Дверь скрипнула. Тишина опустилась резко, как капкан. Вошёл Николай Волконский.
В чёрной водолазке, с ранцем через плечо. Его взгляд прошёл по классу — все словно расправили плечи. Он неспешно прошёл вдоль парт, остановился у центра, рядом с Кириллом. Молчание стало вязким.
— Утро доброе, маньяк, — произнёс он громко.
Комок бумаги в руке — и через мгновение он летел в Кирилла, ударился в висок и упал на пол. Смех. Раскатистый, освобождённый.
— Точнее, не очень доброе, да?
Кирилл не шевелился.
«Не реагируй. Просто дыши. Просто сиди».
Он чувствовал, как пульс стучит в пальцах. Как вспыхивает жар в ушах. Как стыд сворачивается под рёбрами, как животное.
Дверь открылась снова. Галина Петровна Соколова. С портфелем, с папками. Войдя, она посмотрела на класс, потом на доску, потом — на Кирилла. Глаза её дрогнули, на миг — сострадание? страх? отвращение? — но она опустила взгляд и пошла к столу.
— Так. Тихо. Начинаем. Тема — «Пушкин и образ одиночества в "Медном всаднике"».
Гул стих, но подспудный шёпот остался. Она говорила, открывая журнал, ставя оценки. Никто не слушал. Почти никто.
Кирилл чувствовал: его больше нет. В этом классе — нет. Он не человек. Он мишень. Он фантом. Он надпись на стене.
«Я не могу здесь быть. Ни минуты».
Он поднял голову. На стене — исписанный плакат с Пушкиным. Прямо на лбу у поэта — надпись фломастером: "Киря-маньяк".
Галина Петровна это видела. Он заметил, как её взгляд метнулся туда — и тут же ушёл в сторону.
— Откройте тетради, — сказала она. — И запишите.
Он взял ручку. Дрожащими пальцами.
«Я исчезну. Скоро. Но перед этим — они всё вспомнят. До последней буквы».
Тьма в комнате казалась густой, как масло. Только редкие вспышки света от уличного фонаря рвали её на треугольные лоскуты — они падали на пол, на край стола, на угол кровати, освещали порванный рюкзак, будто вынося приговор. За стеклом медленно, равномерно капал дождь. Плеск воды в лужах смешивался с глухими голосами за стенкой.
Кирилл сидел на краю кровати, сгорбившись. Плед под ним был старый, вытертый — пахнущий пылью, потом, чем-то горьким и мёртвым. Он держал в пальцах записку. Маленький комок серой бумаги с жирными, криво выведенными словами: "Маньяк, вали из города".