Страница 29 из 74
Пальцы дрожали. Не от холода. Не от страха. В груди — будто чёрная воронка, из которой всё вытягивало наружу: тепло, мысли, дыхание.
«Опять. Снова. Ещё. Им мало. Им всегда мало».
Он разжал руку — бумага упала на пол. Развернулась. Улеглась, как живая.
Синяки на лице саднили, особенно под глазом. Каждый вдох отдавался ломотой. Но это уже было не важно. Он не замечал боли. Боль была в другом.
— …я не могу больше вот так, Илья, ты понимаешь? — голос матери, глухо, из коридора. — На работе спрашивают. Шепчутся. Оглядываются.
— А у меня? У меня, Мария, пациенты отказываются! Ты это понимаешь?! — Голос отца. Резкий. Сухой. Почти чужой. — Один сказал: «Не хочу, чтобы меня лечил отец насильника». Ты это слышала когда-нибудь?!
Кирилл встал. Подошёл к окну. Свет от фонаря исказил его отражение: лицо разбито, глаза глубоко запали, кожа побледнела. Он не узнал себя.
«Я выгляжу, как тень. Как то, что они из меня сделали».
Он медленно провёл пальцами по стеклу. Отпечатки остались тёплыми пятнами.
— Он разрушает всё! — Голос отца резал, как стекло. — Из-за него мы...
— Не говори так, он же слышит…
— Пусть слышит! Пусть знает, что он нам сделал!
У Кирилла сжались челюсти. Зубы скрипнули. Он развернулся, подошёл к столу. Резко отодвинул стул, с грохотом. Сел. Дыхание стало тяжёлым, хриплым.
Он взглянул на фотографию у стены — где он, ещё ребёнком, стоит с друзьями. Они улыбаются. Счастливые, наивные. Один из них — Артём. Друг, как он думал. Тогда.
«Ты первый снял. Первый выставил меня на посмешище. Ты задал тон. И они все подхватили».
Он взял дискман. Посмотрел на него — как на реликвию. Музыка уже не спасала. Никакие слова не могли заткнуть шум за дверью, внутри головы. Он бросил дискман обратно. Поднял голову. Смотрел в пустоту.
— Ты должен уйти, Кирилл, — голос отца теперь тихий. — Ради нас. Ты портишь нам жизнь.
«Ради вас? А кто испортил мою?».
Он встал. Подошёл к зеркалу. Снял футболку. Смотрел на синяки на рёбрах. На плечах. На шее. Тело будто не его.
Он шепнул:
— Я никогда не забуду эту боль.
Слова остались в комнате. Словно обвисли в воздухе, тяжёлые, как гиря. Он наклонился, поднял записку. Положил её на стол. Сверху положил линейку.
Рядом — тетрадь. Он вырвал чистый лист. Написал в центре: «Я вас всех запомнил».
Подчеркнул дважды. Потом аккуратно сложил лист. Спрятал за обложкой тетради.
Он подошёл к окну снова. Свет от фонаря размывался каплями дождя на стекле. Отражение дрожало.
В этом отражении уже не было мальчика. Только начало чего-то другого.
Кто-то закрыл дверь в комнате снаружи — щёлкнул замок. Гулко. Кирилл не повернулся. Он смотрел в себя.
И в темноте, за дождём, шевельнулась его мысль:
«Они думают, что я сломался. Но я просто стал тише».
Он не спал.
Часы на стене тихо тикали, вычерчивая ночь стрелками, как приговор — равномерный, безжалостный. Комната дышала влагой, сыростью и чем-то тяжёлым, как в подвале. За стеной было тихо: родители, устав от споров, замолкли, разошлись по комнатам, каждый в свою изоляцию.
Кирилл лежал на кровати, не раздеваясь. Плед сбился на пол. Он глядел в потолок, где плясали тени от качающегося света за окном.
«Весь класс... Всё это стадо... Они даже не знают, зачем делают это. Они просто боятся оказаться на моём месте».
Он чувствовал, как внутри что-то твердое, холодное собирается в ком. Не боль — яд. Не страх — кристалл. Он больше не хотел убежать. Больше не молил, чтобы его оставили в покое.
Он хотел ответа.
— Думаешь, я забуду? — Прошептал он в темноту.
Голос прозвучал глухо, но в комнате было настолько тихо, что слова отозвались эхом в голове.
На столе мигал экран калькулятора — кто-то случайно задел его. Цифры сбились в абсурдное сочетание: 013700. Он долго смотрел на них, как будто в этих цифрах пряталось пророчество.
Он подошёл к книжной полке. Потянул старый ежедневник отца — обложка облупилась, страницы пожелтели. Перевернул несколько страниц. На одной из них, с обратной стороны, начал писать: «Волконский. Смирнов. Иванова. Куприянова. Кравцов. Соколова».
Под каждым именем — дата. Последняя — сегодняшняя.
Он подписал сверху: «Они знали».
Он медленно выдохнул. Пальцы перестали дрожать.
Дождь за окном усилился, будто подтверждая его решение. На миг он представил, как всё будет — не месть в стиле фильмов, не крики и слёзы. Нет. Холодная, точная расплата. Лишённая аффекта. Один за другим.
Он выдернул ящик стола. Нашёл старую тетрадь с чертежами, где когда-то пытался рисовать комиксы. Страницы были пусты — теперь они пригодятся.
— Раз они делают вид, что я уже не человек… — он сказал это спокойно, почти без эмоций, — …то мне нечего терять.
Он лёг обратно на кровать. Закрыл глаза.
Отражение в окне больше не походило на подростка. Оно было другим.
Он не заметил, как сжал край подушки так сильно, что побелели костяшки пальцев.
Мир вокруг затих. Даже ветер за окном больше не бился в стёкла. Осталась только тишина, звенящая, как после удара в грудную клетку. Она не пугала. В ней было... ясно. Резко, обострённо, как перед прыжком в воду, когда не знаешь, холодная ли она, но уже оттолкнулся.
Он снова поднялся. Подошёл к зеркалу на старом трюмо — искривлённому, с потёртой рамкой. На секунду задержался: собственное отражение будто чужое, с ломаным контуром лица, с фиолетовыми разводами под глазами. Он медленно провёл пальцами по щеке, по губе с засохшей трещиной.
— Смотри на меня, — шепнул он отражению. — Посмотри, кем ты стал.
Оно смотрело в ответ. Без слёз. Без страха. Только с чем-то новым — огненным и ледяным одновременно. Внутри что-то щёлкнуло, будто включили лампочку в тёмном подвале: ни крика, ни паники, только свет. Холодный, рассудочный.
Он медленно открыл ящик с вещами. Вытащил старую школьную папку. Внутри — свидетельство о рождении, грамоты, чёрно-белая фотография начального класса, где он стоял между Лизой и Артёмом. Она смеялась. Артём держал в руках бумажный самолётик. Все улыбались.
Он долго смотрел на снимок. Потом аккуратно разорвал его пополам. Потом ещё раз. И ещё.
Мелкие клочки легли на стол, как пепел.
Он шепнул:
— С этого дня — я ваш кошмар.
Тишина снова наполнилась смыслом.
А за окном, в дрожащем свете фонаря, впервые с начала осени пошёл мокрый снег.