Страница 26 из 74
«Они смеются, потому что могут. Потому что она сказала можно».
Сквозь стекло пробивался серый свет. Листья на дереве за окном дрожали от ветра. Стук дождя был единственным, что не врал. Он был — настоящий. Холодный. Мокрый.
И где-то под этим шумом — тихо, медленно, как горящая спичка в ладони — рождалась мысль.
«Они смеются. Сегодня. Но это не навсегда».
Дверь скрипнула, словно пожаловалась на чужую руку, и Кирилл ввалился в тесную прихожую, ударившись плечом о вешалку, с которой сорвалась чужая, тяжёлая куртка. Пахнуло жареной картошкой, влажными ботинками и старым линолеумом. Рюкзак висел на одном плече, тянул вниз разошедшейся молнией; нитки на лямке кололись в ладонь. В гостиной гудел телевизор, диктор отрабатывал местные новости, перечисляя фамилии, которые ничего не значили и всё равно давили.
Он стянул кроссовки, зашаркал носками к кухне. На стене — фотография: он на детском велосипеде, колени в зелёных пятнах травы, улыбка до ушей.
«Это был я. Был я».
Илья Донской сидел за столом, склонившись над кучей счетов и каких-то стоматологических журналов с глянцевыми улыбками на обложках. Он щёлкал шариковой ручкой так часто, что щелчки становились отдельным звуком в квартире. Лицо у него было сведено в одну жёсткую складку между бровей.
– Где был? – Не поднимая головы, спросил он глухо. – Опять шлялся?
Мария стояла у мойки, вода бежала тонкой струйкой; тарелка скользнула в пальцах, и она едва не выронила её обратно в раковину. Её плечи были приподняты, будто она всё время ждала крика.
– Меня избили, – сказал Кирилл и сам услышал, как пусто это звучит. Голос сорвался на шёпот. – Возле школы. Они… – Он дотронулся до синяка под глазом; кожа горела. – Это из-за Лизы. Там видео…
Илья поднял взгляд, почти лениво, и резко откинул ручку.
– Ты понимаешь, что ты делаешь с нашей жизнью? – спросил он. – Ты вообще понимаешь, что творится?
– Пап… – начал Кирилл, но отец уже поднялся, сдвигая стул так, что ножка скрипнула по линолеуму.
– Сегодня три человека отменили приём. Три, Кирилл, – Илья поднял три пальца, как будто демонстрировал не цифру, а рану. – У меня в кресле люди сидят, я амальгамы меняю, нервы лечу, а мне говорят: «Мы позже, Илья Сергеевич, у нас… обстоятельства». Какие, по-твоему, обстоятельства, а?
Мария вздрогнула, вытерла тарелку и поставила её в шкаф, промахнувшись полкой. Стекло дрогнуло.
– Илья, – тихо сказала она, не оборачиваясь. – Не надо…
– Надо, – отрезал он. – Надо говорить правду. – Он указал на лицо сына. – Посмотри на себя. С тобой стыдно выйти из дома. Что ты там устроил? Что ты наговорил? Зачем ты связался с этой… – он споткнулся на слове. – С этой девчонкой?
Кирилл сделал шаг к столу, сжал лямку рюкзака, чувствуя, как нитки режут кожу.
«Сказать спокойно. Не ломаться. Не плакать».
– Я ни с кем не связывался. Они врут. Лиза… она… – слова дрогнули, и он проглотил остаток. – Они придумали это. Видео – про другое. Меня били, пап.
– Конечно, – сухо усмехнулся Илья. – Всегда тебя. Всегда все вокруг виноваты. А ты у нас святой.
Мария выключила воду, шевельнула плечами, принялась тереть тарелку насухо, хотя та была уже чистая.
– Кирилл, – сказала она. – Ты должен понять… Соседи… – Голос сорвался, стала часто дышать. – Соседи говорят. В лифте шепчутся. Мне на работе сегодня… – Она вытерла глаза краем кухонного полотенца. – Не позорь нас, пожалуйста. Не усугубляй.
– Мам, – он шагнул к ней, но она инстинктивно отступила на полшага, и он замер.
«Не трогай. Не прикасайся. Остановись».
Илья ударил пальцами по столу, зубцы вилок звякнули в стакане.
– Сколько можно повторять? – его голос поднялся, стал резким. – Вляпался – сам и выпутывайся! Хватит валиться нам на шею. Мы тобой гордиться должны были, а вместо этого мне звонит Регина Павловна и говорит, что её муж «не хочет лечиться у отца насильника». Это нормально, по-твоему?
– Я не… – начал Кирилл.
– Замолчи! – Резко оборвал отец. – Если на пустом месте, никто бы и не говорил. Дым без огня не бывает.
Кирилл ощутил, как руки стали пустыми, будто он уронил что-то важнее рюкзака. Воздуха не хватало. Пот на спине лип к футболке.
– Это не дым, – тихо сказал он. – Это поджог.
Илья фыркнул, как человек, который не желает понимать.
– Во дворе баки переворачиваешь, что ли? – Он шагнул ближе, запах ментола и кофе ударил Кириллу в нос. – Хочешь, чтобы я завтра пошёл в школу и унижался перед директором из-за тебя? Чтобы твою Лизу, золотую, дочь депутата, кто-то посмел тронуть? Ты вообще головой думаешь?
– Илья, – подала голос Мария. – Хватит, он… он же ребёнок.
– Ребёнок? – Илья разжал ладонь и снова стиснул её. – Ребёнок, который позорит семью.
Кирилл молчал, глядя на край стола, где лак вздулся пузырём.
«Они не слышат. Они видят только себя. Я – шум. Я – помеха».
– Пап, – он поднял взгляд, заставив себя встретить отцовские глаза. – Это делал Николай. Он всем управляет. Его отец… его мать… Они могут всё. Лиза – их. Артём… – Голос соскользнул. – Они сняли, как меня бьют.
Илья отступил на шаг и усмехнулся, как будто стал свидетелем нелепой детской фантазии.
– Николай Волконский? Ты решил, что сын руководителя налоговой охотится на тебя лично? – Он покачал головой. – Перестань. Взрослей. Ты просто не умеешь держать дистанцию. Не умеешь с людьми. Там, где надо промолчать, ты споришь. Где надо отойти, ты лезешь.
Мария опустила полотенце, прошла мимо сына, не касаясь, и остановилась у окна. Фонарь мигнул во дворе, отбрасывая на стекло дрожащую лужу света.
– У нас теперь всё будут обсуждать, – сказала она. – В магазине, на остановке. – Её голос стал тише. – Не позорь семью, сынок. Сделай что-нибудь… уйди из этой школы… переведись хотя бы…
– Куда? – Кирилл засмеялся коротко и беззвучно. – Куда, мам? В соседний двор, где те же люди?
Илья снова сел, тяжело, будто сел на приговор. Взял один из счетов, помял край.
– Прекрати жертвенность. – Он не смотрел на сына. – Завтра пойдёшь к директору. Напишешь объяснительную. Извинишься перед девочкой. И точка.
– За что? – Спросил Кирилл, и голос предательски дрогнул. – За то, чего не было?
– За то, что было шумно, – отрезал Илья. – За то, что нам теперь расплачиваться.
Тишина, в которой слышно, как секундная стрелка на кухонных часах спотыкается на каждой отметке. По телевизору сменился сюжет: тощие кадры с облезлыми подъездами и озвучка про «борьбу с подростковой преступностью».
«Они хотят, чтобы я исчез. Они хотят, чтобы я стал бесшумным местом в углу».
Мария внезапно закрыла лицо ладонью, заплакала молча, плечи вздрагивали мелко и зло.
– Я больше не могу, – сказала она в ладонь. – На работе шепчутся. Анна Сергеевна прямо спросила: «Это про вашего?» – Она выдохнула, вцепилась пальцами в подоконник. – Кирилл, пожалуйста, не доводи.
Он смотрел на её пальцы — белые костяшки, облупившийся лак, тонкое обручальное кольцо. В горле всё сжалось, глаза защипало, но слёзы не шли.
– Я не виноват, – произнёс он почти беззвучно. – Я не делал этого.
– Довольно, – Илья поднял ладонь. – В этой квартире хватит слов «не я». Слова не лечат. Дела. Делай. – Он кивнул в сторону коридора. – Иди к себе. И подумай, как исправить то, что натворил.
Кирилл ещё миг смотрел на отца. «Исправить» — слово легло камнем. «Исправить чужое». Он разжал пальцы — лямка рюкзака соскользнула, ткань болезненно дернула плечо.
– Ясно, – сказал он и шагнул в коридор.
– Не хлопай дверью, – автоматически бросил Илья. – Соседи и так на ушах.
Дверь всё равно хлопнула — не громко, но глухо, как удар внутрь, в живот. В собственной комнате пахло пылью и тетрадями. Он уткнулся лбом в холодное дерево, затем сполз вниз, сел на пол, привалившись спиной к двери. Рюкзак валялся рядом, из него выпала помятая тетрадь, край мокрый от вчерашней лужи.