Ты - не мой тип

— Я не из пугливых, — её голос стал ниже. — Я просто из тех, кто не забывает, во что ввязывается.

Я усмехнулся, прижимая её ближе, чувствуя, как наши тела становятся ритмом. Пальцы на её талии — горячие. Её дыхание — короткое. Под пальцами — тонкая дрожь.

За её спиной — зал, мягкий свет, бокалы, музыка. И взгляды. Особенно два — прожигающих. Вершинин и Демковский. Я знал, что они смотрят. Им не надо было ничего говорить. Их ухмылки я мог представить вслепую.

Смотри, Марк подбирается. Довольно уверенно, да? Вот-вот возьмёт.

Я пришёл за этой машиной. Глупо звучит, когда держишь женщину, от запаха которой слетает к чёрту весь самоконтроль.

Пари.

Победа.

Блестящая, чёрная, зверская тачка с салоном, в который не стыдно сажать богов. Я хотел эту машину ещё до спора.

И тогда она — Левицкая — казалась удобной жертвой: колючая, закрытая, не в моём вкусе.

Но вот она — красивая до потери дыхания. В этом чёрном, с этим взглядом. Не фальшивая. Не поддающаяся. И моя рука на её талии будто держит не женщину, а гремучую смесь, на которой можно либо взлететь, либо сгореть.

Это всё ради тачки?— я спросил себя.

На секунду захотелось — покончить с этим спором. Рассказать все Марине, что дурил ей голову. Пока не стало поздно … Но не мог.

Я втянул носом воздух и выдохнул.

Нет. Только игра. Только чёртов спор.

Хотя план давно пошёл прахом.

— Ты разрушение в чистом виде, Левицкая.

— Раз я разрушение, отчего ты преследуешь меня, — усмехается она.

— Есть одна причина, — я провожу большим пальцем по краю её талии. Медленно. Незаметно для чужих глаз. Только для неё.

Она чуть напрягается, но не отстраняется.

— Ты знаешь, — тихо продолжает она, — ты можешь танцевать нормально. Без этих… прикосновений. На нас все смотрят.

— А тебе не все ли равно?

Она молчит.

— Ты можешь притворяться, что тебе всё это не нравится, но я думаю, — наклоняюсь ближе, —ты сжимаешь бёдра, когда я дышу тебе в шею вот так.

— Самоуверенный ублюдок, — шепчет она, но голос предательски срывается на последнем слове.

— Всегда.

Она переводит взгляд — в упор. Её дыхание сбито. Грудь вздымается под чёрным декольте, ткань натянута, как терпение.

— Ты когда-нибудь держал себя в руках? — тихо спрашивает она.

— Только если держу тебя за талию, — шепчу я, скользя губами мимо её уха, не касаясь.

Пауза. Танец продолжается, но мы уже не двигаемся — почти замираем в ритме, ловим дыхание друг друга, читаем сигналы с миллиметров кожи.

Музыка закончилась. Но её рука осталась в моей. Мгновение.

— Идём, — сказал я.

— Куда?

Я чуть наклонился к ней, и наши тела почти слились. В её дыхании слышалась лёгкая дрожь, и я почувствовал, как это тронуло меня.

— Просто уйдём, — ответил.

Сегодня она — моя головная боль, искушение, ошибка.

Всё путалось — я делаю это ради глупого спора или потому что хочу её всем сердцем.

Вот что надо понять. Вот что надо решить. Кто она для меня на самом деле.

Глава 12. Марина

— Я тебя убью, — говорю я, стоя посреди просторного холла с высокими зеркалами и золотистыми бра. — Медленно и с особым цинизмом.

Оля только закатывает глаза и откидывает пиджак на локоть. Она такая уверенная, свежая, как глоток утреннего шампанского.

— Прекрати. Это лучшее, что случится с тобой за последние пять лет. Кроме кофе и драм в самолётах, конечно.

— Я серьёзно, Оль. Я выгляжу, как человек, который пришёл забирать чужую посылку из бутика, — бурчу, глядя на своё отражение: мешковатая толстовка, замятые джинсы, волосы снова в пучке. Униформа безопасной, серой женщины.

— А уйдёшь отсюда женщиной, ради которой сворачивают шеи. Пошли уже. Тебя ждут.

Стилист по имени Соня — высокая, сдержанная, в чёрной рубашке на полразмерa меньше нужного. Она смотрит на меня, как хирург на сложную, но интересную операцию.

— Интересно, — говорит она, задумчиво обходя меня. — Вы не просто прячетесь. Вы будто стираете себя.

— Потому что быть собой страшно, — отвечаю неосознанно. Мои слова повисают в воздухе, словно признание.

Она кивает. Медленно.

— Тогда сделаем по-другому. Мы покажем вам — кем вы могли бы быть. А дальше выбор за вами.

Часа три всё кружилось. Цвета, ткани, силуэты, текстуры. Я впервые за долгое время разрешила себе думать о себе. Не как о функциональной части команды, не как о человеке с грузом вины, а как о женщине.

— Это… — Я не узнала себя. Волосы — свободные, блестящие волны. Лицо — с мягким макияжем, подчёркивающим скулы. Платье — не вызывающее, но женственное, черное, струящееся, обнимающее формы. И туфли. Высокие. Такие, в которых чувствуешь себя как героиня фильма.

Оля — за моей спиной. Я вижу в зеркале, как у неё дрожат губы.

— Ты… Ты всегда была такой, — шепчет она. — Просто ты забыла.

Я не узнаю голос в ответ:

— Я боялась. Всё это время я боялась быть живой.

Лицо было мокрым от слёз, руки дрожали, сердце билось в груди, как будто кто-то долгое время держал его в кулаке — и только сейчас разжал пальцы.

Я встала, медленно, будто боялась, что резкое движение может разрушить хрупкое равновесие внутри. Подошла к зеркалу.

Смотрела в отражение не как раньше — не чтобы поправить пучок, не чтобы спрятаться за нейтральной маской. Нет. Сейчас я просто… смотрела.

На себя. Такой, какая я есть.

С волосами, мягко ниспадающими на плечи. С глазами, распухшими от слёз, но живыми.

Я впервые за долгое время не пряталась за вещами.

Они больше не были моей броней — мешковатыми, бесформенными, серыми. Сегодня мы с Олей прошвырнулись по магазинам так, как будто жизнь только начиналась. Она таскала меня за руку от витрины к витрине, напевала что-то глупое себе под нос, и — чёрт возьми — я даже смеялась.

— Вот это бери, — сказала она, держа в руках чёрное платье с глубоким вырезом и открытой спиной.

— Ты серьёзно? — подняла я бровь.

— Абсолютно. Хватит прятаться, Левицкая. У тебя спина как у балерины. Пусть весь мир узнает.

И я взяла. А ещё — пару облегающих костюмов, шелковую блузу бордового цвета, мягкие юбки, обтягивающие джинсы. И бельё… чёрное кружевное. И бежевое. И одно совсем наглое, красное.

Когда мы вернулись домой, я улеглась на диван и смотрела в потолок, как будто пересматривала весь день снова.

Позже я позвонила маме. Просто потому, что хотелось услышать её голос.

Гудки. Один. Второй. И вот — голос мамы.

— Алло?

— Привет, — говорю. — У меня… был странный день. Хороший. Но странный.

— Что-то случилось?

— Ничего. Просто я поняла, что… Я живу, будто за кого-то. За Анну. И это больно. Каждый день я чувствую, что не имею права на счастье. Потому что она не дожила. А я — да.

Молчание. Тяжёлое. Но без осуждения.

— Мы все потеряли её, Марина. Но ты… ты не виновата. Просто ты всегда это на себя брала, и нам было удобно позволять.

Я зажмуриваюсь, как от пощёчины. Это правда. Она знает, и я знаю.

— Я больше не хочу. Я не могу быть только виной. Я хочу быть… собой. Без угрызения совести.

— И ты можешь, — говорит мама тихо. — Прости нас, что так долго ты была одна в этом. И Анна не винила бы тебя. Она бы защищала тебя от всех, даже от тебя самой.

— Мам… — тихо шепчу, сдерживая слезы.

— Я люблю тебя. И мне больно, что я так долго не говорила этого, — говорит мама, и слышу, как она плачет.

— Я тоже тебя люблю. Так сильно… что простила бы тебя, даже если бы ты не сказала ни слова.

Слёзы катятся по щекам. Но впервые — не от боли. От облегчения.