Ты - не мой тип

Пульс утих, но зуд внутри остался. Противный, тянущий. Хочется увидеть её — хотя бы на экране. Услышать, как она выдыхает в трубку. Напомнить себе, что всё это было не галлюцинацией. Что она действительно сидела на мне. Что её пальцы дрожали, когда она цеплялась за мои плечи.

Я лениво откинулся на спинку кресла, скользнул взглядом по экрану телефона, где пустовал диалог с Левицкой, набираю короткое сообщение.

Марк: Что делаешь, Левицкая?

Ответ пришёл не сразу. Почти десять минут. Я уже успел разлить себе виски, сделать пару глотков, отвлечься на разговор с Вершининым о каких-то поставках из Чили, и снова вернуться мыслями к ней.

Марина: Собираюсь на благотворительный вечер.

Марк: Ты, случайно, не в чёрном? Хочу знать, во сколько у меня начнётся приступ самоконтроля.

Есть только телефон и эти грёбаные три точки. Она заставляет меня ждать, как пацана, который не может решить, звонить или нет.

Пиздец, как она меня бесит. И сводит с ума.

Марина: Чёрное — это классика. У тебя аллергия на классику, Марк?

Марк: На классику нет. А вот на тебя — да. Прямая зависимость: чем меньше ткани — тем хуже держусь.

Марина: Тогда не смотри. Твоя выдержка — не мой отдел.

Марк: Я тебя видел, Левицкая. Вся дрожащая, мокрая, податливая. Думаешь, я это забуду?

Марина: У тебя, кажется, странная форма амнезии. Я помню, что это была ошибка.

Марк: Ты называешь это ошибкой. А мой член — самый прямолинейный судья — до сих пор встаёт при мысли, как ты извивалась на мне.

Марина: Ты сегодня особенно поэтичен.

Да, поэтичен. Если бы она знала, сколько раз я засыпал с её именем в голове. И просыпался — со стояком, будто мне снова семнадцать. Потому что в моей голове снова и снова одно и то же: её дыхание, её губы, как она выгибается под мной.

Марк: Предупреждение. Если ты думаешь, что я забуду, как ты стонала, прикусывая губу, — то зря. На вкус ты сладкая, и я к этому чертовски быстро привыкаю.

Слишком много правды в этих словах. Я бы выкинул телефон, если бы не знал, что через минуту снова в него уставлюсь. Жду. Опять три точки. Сука, она умеет держать на крючке. У неё талант.

Марина: Ты слишком самоуверен, Марк. Мне неинтересны мужчины, которые думают, что могут получить всё.

Ха. Да ну? Неинтересны? Тогда какого хера ты всё ещё отвечаешь мне?

Марк: Ты путаешь. Я не думаю. Я беру. И ты уже знаешь, как это бывает со мной.

Пауза. У меня ладонь сжимается в кулак. Если она сейчас опять напишет что-то про “ошибки” или “работу” — я сорвусь к чёрту. Она умеет сводить с ума даже через экран. Но она молчала. Никаких сообщений. Что ж. Отправляюсь на благотворительный вечер.

Баритон саксофона лениво скользил по залу, смешиваясь с приглушённым гулом голосов, звоном бокалов и мерцающим светом люстр. Я, Вершинин и Демковский шли через строй изысканно одетых гостей, перекидываясь короткими фразами с теми, кто имел значение. Мероприятие было роскошным: стекло, золото, ледяные ведёрки с шампанским, платья в пол, лакированные туфли.

Я кивал, улыбался, поднимал бокал. Девушки бросали взгляды, с полуулыбкой подходили, заигрывали. Кто-то коснулся моего локтя, кто-то запястья. Я знал, что мог бы выбрать любую. Прямо сейчас. Без усилий. Любую. Рыжую в зелёном, которая жрёт меня глазами. Или блондинку, чья грудь едва держится в платье. Это было бы просто. Легко. Без головняка. Без истерик. Без острых, цепляющих взглядов. Но нет.

Инстинкт упрямо скребся в одном направлении.

В сторонунеё.

— Слышь, Марк, — подошёл Вершинин, хлопнул по плечу. — Кого-то ищешь?

— Отвали, — коротко бросил я, даже не повернув головы.

— Ты слишком спокоен, — фыркнул подошедший к нам Демковский. — Или уже всё было?

— Не твоя епархия, Дэн. Потерпи. Считай, эксклюзив уже у меня в гараже.

И в этот моментонавошла.

Левицкая появилась в сопровождении своей подруги — Оли, кажется, — и, словно нарушая законы притяжения, сразу же оказалась в центре внимания. Платье — чёрное, шелковое, с открытой линией плеч, тугое по талии, длинное по ногам. Волосы убраны высоко, оставляя шею, ключицы, тонкие серьги, мерцающие в полумраке. Губы — чуть темнее обычного, глаза подведены мягко, но точно.

И главное — в ней было что-то новое.

Уверенность? Нет, не совсем. Это была тишина. Внутренняя. Как будто она перестала бояться собственной красоты. Перестала прятаться. Она стояла ровно, не прятала взгляд, не моргала первой.

И я вдруг ощутил, как мое собственное дыхание сбивается. Как в груди завелось чувство, похожее на голод.

Музыка начала струиться где-то из глубины зала, словно кто-то незаметно подлил виски в лёд вечернего настроения. Густые, бархатные ноты — не приторные, без лишнего драматизма. Просто правильный ритм, чтобы тело вспомнило, как дышать медленно.

Я встал из-за барной стойки, будто меня выдернули из розетки. Стакан остался на столешнице. Вершинин что-то пробормотал в спину, но я уже не слышал. Я видел только её.

Марина повернулась на звук музыки, взяла бокал, сделала глоток. Плечо чуть обнажилось, и я почти физически почувствовал, как напрягся. Ни одна из этих глянцевых кукол рядом не дышала даже в одном ритме с ней.

Она заметила меня сразу. Взгляд — чёткий, прямой. Без попыток спрятаться. Смотрела так, будто видит меня впервые. И, чёрт возьми, мне понравилось, как она смотрела.

— Танцуешь, Левицкая? — я встал напротив неё, как штурмовая бригада перед осадой. Голос специально громкий, чтобы не перепутала с приглашением. Это была заявка.

— В рамках приличия, Марк, — её щеки вспыхнули, вспоминая нашу недавнюю встречу.

— Я обещаю держать руки выше талии. По крайней мере — первые десять секунд.

Левицкая закатила глаза — медленно, театрально, с ухмылкой, будто я её самая глупая слабость. А потом подала руку. К чёрту формальности — я сразу ощутил её тепло, тонкость запястья.

Когда положил ладонь ей на талию — тонкую, живую, как песочные часы — мне пришлось сделать выдох. Осторожно. Без резкости. Как будто сам удивился, насколько она подошла мне по форме. Как будто так и должно быть.

Я двинулся в такт музыке, медленно, втягивая её ближе. Пальцы сжались чуть сильнее, чем стоило. Хотелось держать.

— У тебя всегда такой взгляд на танцполе? — спросила она. — Как будто собираешься съесть партнёршу?

— Только если партнёрша такая упрямая, как ты. — Я прижал её чуть ближе. — Признайся, ты в этом платье только чтобы свести меня с ума, — наклонился я чуть ближе, чувствуя, как от её аромата перехватывает дыхание. — Или у тебя просто талант разрушать дисциплину?

— Возможно, — прошептала Левицкая, её дыхание коснулось моей щеки. Аромат её духов — тонкий, терпкий, с нотками чего-то восточного — опьянял не хуже самого крепкого вина. Её глаза, цвета тёмного шоколада, блестели в полумраке зала, отражая мерцание хрустальных люстр. Я чувствовал, как ускоряется сердцебиение, как кровь приливает к лицу.

Этот танец, начавшийся как дерзкое испытание, превращался во что-то большее, во что-то… запретное. Я вел ее плавно, уверенно, стараясь улавливать каждый изгиб ее тела, каждый едва заметный жест. Ее рука, лёгкая и невесомая в моей, казалась продолжением моей собственной. Я ощущал тепло ее кожи сквозь шелк платья, чувствовал, как она едва заметно напрягается, как слегка дрожит. Это не было сопротивлением, а скорее… волнением.

Тишина повисла между нами, как разогретая проволока — тонкая, натянутая, и опасная. Я провёл ладонью по её спине чуть ниже, чем обещал, — медленно, не торопясь. Она не отстранилась. Только напряглась.

— Если бы ты знала, как я сейчас держусь, чтобы не утащить тебя отсюда, — сказал я тихо, прямо в висок, — ты бы испугалась.