Страница 23 из 56
— Что я думаю о тебе каждую ночь. Представляю, как ты выглядишь без одежды. Как ты звучишь, когда кончаешь.
Я попыталась сохранить дистанцию, оперлась на край стола, но он уже смотрел на меня с такой концентрацией, будто весь остальной мир перестал существовать. Его рука легла на мое бедро. Легко, почти лениво, но я ощущаю этот жест каждой клеткой тела. Пальцы скользнули под тонкую ткань юбки.
— Ты дрожишь, — прошептал он, прикасаясь мягко, как будто проверяя.
Его ладонь медленно скользила по моему животу, ниже, пока не добралась до моих трусиков, без спроса, как будто это было закономерно. Как будто он имел право.
Я хотела возразить. Уйти. Сказать что-то язвительное — но дыхание сбилось. Когда его пальцы касаются сквозь тонкое кружево, я непроизвольно втягиваю воздух сквозь зубы. Он улыбается краешком губ. Продолжает. Медленно. Сдержанно. Уверенно.
— Чёрт, Левицкая, — выдохнул Марк, ловко пробираясь через мои трусики, двигая пальцами во мне. — Такая гладкая, — почти выдохнул он. — Такая горячая.
Воздух между нами был густой, как мёд. Он чуть повернул моё лицо к себе и заглянул в глаза.
— Я хочу, чтобы ты кончила, здесь, — его голос почти шёпот, едва слышный, но обжигающий.
Я ощущаю его прикосновения внутри себя, всё тело пульсирует, каждая мышца натянута, как струна. Марк смотрит на меня не отводя взгляда, изучает каждое движение, каждый стон, который я пытаюсь удержать в себе.
Он вжимает меня ближе к себе и я чувствую, как его член упирается в меня, твёрдый, опасный. Невольно двигаюсь, бедра сами ищут этот нажим, эти пальцы, это напряжение.
Затем его губы нашли мои — требовательно, грубо, будто всё, что между нами тлело, наконец прорвалось наружу.
Я не помню, в какой именно момент перестала думать. Мысли, как ненужные страницы, вылетали из головы одна за другой. Осталась только кожа — обострённая, будто без защиты, и его прикосновения, такие уверенные, тёплые, нахальные… Я растворялась в них, как в горячей воде — сначала вздрагивая, а потом не в силах вынырнуть обратно.
Он знал, куда прикасаться. Будто изучал меня в темноте с закрытыми глазами. С каждым движением — всё глубже, всё ближе к центру, к тому месту, где я давно прятала голод, стыдливо и молча. А теперь он доставал его наружу, обнажал с такой нежной жестокостью, что я теряла опору.
Я обвила его шею, прижимаясь лбом к его щеке, не в силах сказать ни слова. Только дыхание — рваное, влажное, шальное. Пальцы сжались у него на рубашке, а в животе — нарастающая волна, теплая, сладкая, поднимающаяся всё выше, выше, выше.
И когда она накрыла меня, я громко вскрикнула. Это было как вспышка — яркая, острая, горячая. Как будто всё моё тело стало огненной линией пульса. Каждая клеточка вибрировала. Колени дрожали. Я пряталась в его плечо, чтобы никто — даже стены — не услышал, как я кончаю у него на коленях.
Он держал меня крепко, как будто знал — я сейчас исчезну, растаю. И в этом исчезновении — не было страха. Были только я и он.
Глава 11. Марк
В баре стояла плотная, чуть маслянистая тишина, в которой растворялись гул голосов, звон льда в бокалах и еле уловимая музыка — что-то джазовое. Мы сидели в углу, за массивным дубовым столом. Кожаные кресла и диваны скрипели под весом тел, воздух пах дорогим табаком, дубом и виски.
Я — по центру кожаного дивана, со стаканом виски. Напротив — Вершинин, развалился, будто он тут прописан. Рядом — Демковский, сосредоточенно жрёт брускетту, запивая пивом, и явно подбирает слова.
— Я тебе говорю, Марк, если эти мудаки ещё раз тормознут груз, я сам туда поеду. И не с пустыми руками, — бухнул он стакан на стол, с грохотом.
— Возьми Демковского с собой, — усмехаюсь. — У него морда как раз под блатной разговор, может, разрулит без пиздюлей.
— Пошёл ты, — ухмыльнулся Демковский. — У меня, между прочим, сегодня с китайцами был звонок. Они нас поджимают по срокам. Хотят раньше партию машин. Говорят, если не потянем, уйдут.
— Хуй им, а не раньше, — рыкнул Вершинин. — Мы тут что, на побегушках?
— Мы тут, блядь, бизнес делаем, — фыркнул я. — Пусть ждут. Или платят двойную ставку за срочность.
Мужики одобрительно загудели. Кто-то хлопнул меня по плечу.
— Вот, блядь, Марк умеет по делу. Без соплей.
И тут, как будто специально, Демковский вытягивается в кресле, смотрит на меня в упор:
— Слушай… А ты сам-то не забыл про свою личную ставочку?
Я понимаю, к чему он ведёт, но делаю вид, что не улавливаю.
— Что ещё за ставочка?
— Да не мели, — хохочет Вершинин. — Левицкая. Ты уже пересёк финишную?
— Или на прогреве? — поддакивает Демковский. — Только приз не сгорит, если слишком долго тянуть?
Вот он, момент. Тот самый. Когда можно встать, бросить ключи от тачки и уйти. Или остаться и сыграть по правилам, которых сам же не признаёшь.
— Всё идёт, — бурчу, — по расписанию.
— Не уклоняйся, Марк, — ухмыляется Вершинин.
Я поднимаю на него взгляд.
— Думаешь, я не довожу начатое до конца?
— Думаю, ты давно не играл, где ставки по-настоящему щекочут яйца, — усмехается Демковский.
— Да всё под контролем, — отмахиваюсь. — Не суетитесь.
— Главное, не влюбись, — говорит Вершинин, подливая виски. — Это хуевый побочный эффект, брат.
Я усмехаюсь.
— Не по адресу. Это не мой жанр.
— Ладно, — хлопает по столу Демковский. — За Марка. За охоту. Чтобы трофей не съел охотника.
Мы чокаемся. Стекло звенит. На секунду в баре становится тесно. Не физически — в голове. Потому что ни хрена там не под контролем. Потому что как только она появляется в поле зрения, я забываю, что это всё должно быть игрой. Я уже запутался, почему так реагирую, из-за спора или потому что я так хочу. Всё, что связано с Левицкой, не выветривается — въелось, как запах хорошей кожи в салоне машины.
Сижу, держу бокал с остатками виски, а на языке — не вкус алкоголя. Вкус её кожи. Сладкий. Настоящий.
В голове накатывает куча воспоминаний. Её губы на озере — мягкие, податливые, с запоздалым доверием. Я чувствовал, как всё внутри неё дрожит — и не от холода. Чёрт, да она вся была как струна. Натянута до предела.
Когда она упала у себя в кабинете — вся бледная, холодная, на грани — я, наверное, впервые по-настоящему испугался за неё. Нарушал всё, что можно, мчался, пока сердце било в висках. В приёмной стоял, сжимая кулаки, пока врач спрашивал имя и данные.
А потом был её дом. Маленькая квартира, как коробка, но уютная. Фотографии на стене. И среди них — она. Другая.
На одном снимке — с какой-то девушкой. Тоже шатенка. Очень похожа. Обе в белых футболках, с мороженым в руках. Марина улыбается так, что хочется замереть — настоящая, без колючек, без щита. Светлая. Там нет ни одной черты той женщины, которая сейчас смотрит на меня снизу вверх с острым прищуром, с вечной готовностью укусить.
И я стоял тогда у её двери и думал — когда она сломалась? Где это произошло? Почему теперь всё, что она делает — это строит стены?
Следующая вспышка – она на моих коленях. Я чувствовал, как у неё дрожали бёдра, как прикусывала губу, когда ей становилось слишком хорошо. А я только сильнее хотел — глубже, дольше, ближе.
И сейчас сижу, будто ничего не происходит. А внутри — жара.
— Бля, — выдыхает Демковский, глядя на меня уже с ухмылкой. — А ты не перегрелся там? Чёт ты не похож на себя. Меньше шутишь, больше молчишь.
Я не отвечаю. Просто допиваю виски. Внутри клокочет раздражение. Потому что я и сам уже не понимаю —Левицкая меня бесит или заводит. Или всё сразу.
И чем больше я в это ввязался, тем глубже, блядь, утоп.