Раздевайся. Сейчас

Глава 5

Следующий день пришел не рассветом, а тяжелой, серой пеленой, нависшей над городом и моей душой. Слова Диего – охотница, жадная – не просто звенели в ушах; они въелись под кожу, жгучими угольками, тлеющими с каждым вздохом. Моя Омега, оскорбленная до глубины сущности, глухо роптала внутри.

Университетские коридоры казались туннелем, где каждый встречный взгляд – укол иглой, каждый шепот – обсуждением моего вчерашнего краха. На утро все знали о том, что случилось на парковке.

Я шла, прижимая учебники к груди как щит, пальцы впивались в обложки, пытаясь стать меньше, незаметнее, слиться с шершавой штукатуркой стен.

И вдруг пространство передо мной сжалось. Диего Варгас. Не где-то там, вдалеке, а здесь, прямо передо мной, его высокий рост и ледяная аура перекрыли путь. Сердце рванулось в горло,я остановилась захлебнувшись комом страха.

Сейчас. Сейчас начнется снова. Ледяной душ презрения. Унижение, которое смоет остатки достоинства…Я инстинктивно отшатнулась, готовая к удару.

— София.

Я замерла, корни страха сплелись с ледяными щупальцами подозрения где-то глубоко в животе. Моя Омега затаила дыхание, насторожив уши, но не смея выйти из укрытия.

— Вчера… — он начал, его взгляд скользнул мимо моего виска, будто изучая трещинку на стене. — Я был излишне резок. Возможно, несправедлив. Я… приношу извинения.

Извинения? От Диего Варгаса? Мысль ударила, как парадокс, не укладываясь в реальность. Как гранитная скала, кающаяся перед травинкой. Подозрение, холодное и скользкое, зашевелилось в основании черепа. Зачем? Но моя Омега, вечно алчущая надежды глупышка, робко высунула нос. Он понял? Предательская волна тепла, слабая, но упрямая, потекла по жилам, приглушая на мгновение трезвый голос разума, шепчущий: Не верь.

— Я хотел бы… компенсировать неловкость, — продолжил он, наконец перенеся темные, непроницаемые озера своих глаз на меня. В них не было ни искры раскаяния, ни проблеска тепла. Только плоское, холодное ожидание. Как будто он читал по бумажке, написанной кем-то другим. — Пригласить тебя куда-нибудь. Сегодня. После пар.

Тишина повисла между нами, звенящая и густая. Разум бил в набат: Ложь! Игра! Не поддавайся! Но Омега уже завороженно кивала, ее внутренний вой сменился робким, но настойчивым визгом: Он зовет!

Сладостная дрожь пробежала по коже, заглушая предупреждения, заставляя губы шевельнуться:

— Я… — голос предательски дрогнул, выдавая смятение. — Хорошо. Ладно.

Уголок его губ едва заметно дрогнул. Не улыбка. Никогда улыбка. Скорее… тень удовлетворения охотника, видящего, как зверь ступает в капкан, почти неуловимое движение.

— Отлично. Зайду за тобой после лекций.

Он развернулся и растворился в потоке студентов так же внезапно, как появился. Я осталась стоять, ощущая, как мурашки бегут по спине, а в груди трепетала странная смесь леденящего страха и дурацкой, опасной надежды. Дрожь мелкой рябью пробежала по рукам, пока я медленно, словно во сне, пошла дальше, унося с собой тяжелый груз нереальности.

Последние минуты лекции тянулись вечностью. Я механически выводила что-то о смеси какао-масла, но буквы плыли перед глазами. Внутри бушевал ураган. Страх цеплялся когтями за ребра, надежда теплилась слабым огоньком где-то под ложечкой, подозрение леденило душу. Я медленно складывала тетради, тщательно выравнивая уголки, оттягивая неизбежную встречу. Сердце колотилось где-то в горле, гулкое и тревожное. И тогда дверь аудитории тихо скрипнула.

Он вошел. Диего Варгас. Черный костюм, безупречный крой, линия плеч, излучающая недоступную власть. Он выглядел как иностранец из мира роскоши, заглянувший в мою скромную реальность. Воздух в аудитории сжался, а затем взорвался шквалом шепота, приглушенных возгласов, звенящего изумления.

— Варгас? Сюда?!
— Это к… ней? Серьезно? После вчерашнего?!
— Что он от нее хочет?

Он прошел по проходу между партами, абсолютно игнорируя десятки глаз, впившихся в него, как иглы. Его присутствие ощущалось физически – тяжелое, давящее. Он остановился у моего стола, его тень легла на разложенные конспекты.

— Готова? — спросил он тем же ровным, лишенным тепла голосом. Не глядя ни на кого, кроме меня, но и на меня – будто сквозь прозрачное стекло.

Я кивнула, не в силах выдавить ни звука. Схватила сумку, поднялась, чувствуя, как жар стыда и любопытные взгляды прожигают спину насквозь. Пошла за ним, стараясь не спотыкаться о собственные ноги, пока гул перешептываний нарастал за спиной, как ропот разбуженного улья. Что он задумал?

Мы вышли на улицу. К его машине – низкой, угольно-черной, с хищными линиями, которая казалась олицетворением его самого. Он открыл пассажирскую дверь. Жест был отточенным, безупречным, лишенным тени галантности. Просто следующий шаг в ритуале. Я втиснулась в кожаное кресло, пахнущее дорогим уходом и… им. Чистотой, холодом и чем-то неуловимо металлическим.

Он сел за руль, повернул ключ. Рев двигателя на секунду заглушил бешеный стук моего сердца. Машина плавно тронулась, увозя меня из знакомого мира в неизвестность.

— Куда мы едем? — спросила я тихо, уткнувшись взглядом в мелькающие за окном улицы, пытаясь найти опору в знакомых очертаниях домов, деревьев, людей.

— Увидишь, — ответил он коротко, не отрывая взгляда от дороги. Его профиль был резок и отстранен, как у каменного изваяния.

Молчание в салоне сгустилось, стало тягучим, как патока. Он не пытался его разорвать. Просто вел машину, его пальцы лежали на руле расслабленно, но с готовностью. Моя Омега, сначала робко ликующая, теперь затихла, сбитая с толку его ледяной отстраненностью. Надежда таяла, уступая место нарастающему, холодному предчувствию беды. Разум мрачно торжествовал: Видишь? Я же предупреждал. Это спектакль. Ловушка.

Мы миновали шумный центр, свернули к набережной. И вдруг за поворотом открылось зрелище – мириады огней, визгливая музыка, силуэты каруселей и колеса обозрения, рисующие огненные круги на темнеющем небе. Парк аттракционов. Абсурдный, кричаще-яркий островок детского восторга, казавшийся невероятно чуждым в моем смятении и рядом с его мрачной, непроницаемой фигурой.

Он припарковался, выключил двигатель. Тишина после рева мотора показалась оглушительной.

— Пройдемся, — заявил он, выходя из машины. Не предложил руку. Не улыбнулся. Просто отдал распоряжение, как команду подчиненному.

Он купил билеты у кассира, который едва осмелился взглянуть на него. Провел меня мимо вращающихся чашек и взмывающих вверх «американских горок». Остановился у лотка с сахарной ватой. Купил огромный, нелепо розовый клубок и протянул мне. Жест был небрежным, лишенным тепла, как будто он отдавал что-то ненужное. Я взяла липкую сладость, пальцы тут же увязли в сахарной паутине. Аромат ваты, обычно такой приятный, теперь казался приторным, тошнотворным. Я не смогла заставить себя откусить ни кусочка.

Он наблюдал. Не как спутник, а как клинический исследователь. Его темные глаза скользили по моему лицу, фиксируя малейшую гримасу отвращения, смущения, растерянности. Взгляд был холодным, аналитическим, лишенным всякого участия.

— Тебе нравится? — спросил он вдруг, кивнув в сторону гигантского колеса обозрения, чьи огненные спицы резали сумеречное небо.

— Не знаю… — прошептала я, отводя взгляд от его пронзительного, невыносимого наблюдения. — Никогда не каталась. Слишком… страшно. Высоко.

Он ничего не ответил. Просто развернулся и повел дальше, его шаги были размеренными, неумолимыми. Его «знаки внимания» ощущались как серия механических жестов, отмеченных галочкой в невидимом списке «Обязанности на свидании». Ни тепла. Ни искреннего интереса.