Страница 175 из 178
Глава 53: Записи, которые нельзя перечитывать
Библиотека встретила его тяжёлым дыханием старого здания, которое не проветривали с момента распада СССР. В воздухе пахло мокрым картоном, плесенью и чем-то аммиачным, как будто книги лечили от старости уксусом. Полы скрипели не под ногами — сами по себе. Лампы под потолком тускло мигали, будто обдумывали, стоит ли им сегодня светить.
За стойкой, в вязаной жилетке болотного цвета, библиотекарша вязала что-то неопределённое — возможно, петлю на шею для следующего шумного посетителя. Она не подняла глаз, когда он вошёл. Видимо, сочла: если человек сам зашёл в библиотеку, значит, его уже наказывает жизнь.
«Идеальное место, чтобы потерять рассудок и назвать это чтением», — подумал Артём.
Он снял капюшон и огляделся. Карточные каталоги стояли рядами, как архивные надгробия. Таблички на них были выцвевшими, буквы почти стерлись, но одна всё же выделялась — «История зданий Сормово». Он прошёл к ней, мимо столов с облупленными кромками, мимо окон, за которыми дождь стекал слоями, превращая мир снаружи в мутную плёнку.
У подоконника сидела ворона. Та самая. Марта. Сквозь стекло её чёрные глаза смотрели прямо на него, как будто она знала, зачем он пришёл. Или — кого он разбудил.
– Не надейся, — пробормотал он. — Я сюда не исповедоваться пришёл.
Пальцы дрожали, когда он доставал карточки. На вид — обычные картонные прямоугольники. На ощупь — как будто наждачная бумага с нервами. Он листал их, не поднимая головы.
– Дом №17… Маргарита Павловна… — Он говорил вслух, но тихо, словно боялся, что его услышит не библиотекарь, а сам дом.
«Просто психоз. Просто старая женщина с деменцией. Просто квартира, где все стены покрыты грибком и чьими-то молитвами. Ничего паранормального. Только мрак и советская застройка».
Он нашёл нужную карточку — бумага, пожелтевшая настолько, что казалась почти органической. Под ней — шифр. Указание на архивный том. Встал, потянулся к верхней полке. Что-то скользнуло внутри куртки — диктофон.
Он нащупал его и едва не выругался. По привычке. Он всегда носил его при себе — для шоу, для фиксации клиентских «откровений». А теперь — для фиксации того, что, возможно, и не существует.
«Отлично. Докажу, что всё выдумал. Себе. Или психиатру».
Он повернулся и пошёл в сторону дальнего стеллажа, но снова взглянул на ворону. Та не двигалась. Даже не моргала. За окном сгущался серый туман — не дождь, а именно плотная, мокрая вата, затягивающая город в пасть.
– Тебя, кстати, не напрягает, что твоя фамилия теперь в карточке? – бросил он в сторону стекла.
Библиотекарша подняла глаза.
– Вы что-то сказали?
– Нет, — отозвался он. – Я просто шепчусь с природой.
Женщина фыркнула и вернулась к вязанию. Артём вздохнул.
«Ладно. Архивы — вперёд. Если они ведут туда же, куда ведут шепчущие стены — хотя бы я буду подготовлен. Или хотя бы красиво сойду с ума».
Он исчез в проходе между шкафами, будто в тоннеле. Свет за его спиной дрогнул. И на стекле, где сидела ворона, осталась влага… в форме почти человеческой ладони.
Стол в читальном зале оказался покрыт папками так плотно, словно кто-то специально пытался построить из них баррикаду против реальности. Обложки были все одного уныло-коричневого цвета, с облезшими надписями, выполненными ручкой с тонким, почти прокуренным почерком. Артём поставил диктофон сбоку, как бы между делом, и начал перебирать содержимое.
– Так… «Бюллетень товарищества жильцов»… «Пожар в подвале, причина – курение на складе мочалки»… Вот она, мистика в чистом виде, – пробормотал он.
Пальцы ныряли в пыль, вытаскивая страницы, пожелтевшие настолько, что при сгибе они трещали, как колени библиотекарши. Он перебирал вырезки, записки, заметки. Сначала – мелочи. Затем — заголовок, крупными, жирными буквами:
«СЕМЬЯ ИЗ ТРЁХ ЧЕЛОВЕК ПРОПАЛА В ЗАКРЫТОЙ КВАРТИРЕ. ПОЛИЦИЯ РАЗВОДИТ РУКАМИ»
Он замер.
Газета — «Сормовская заря», май 1963 года. Мелкий шрифт, внизу карандашом подчёркнуто: «ул. Мельникова, д. 17, кв. 42». Та самая.
Он проглотил слюну. Продолжил читать.
– …«двери были заперты изнутри, следов взлома не обнаружено. Соседи утверждают, что слышали странные звуки — «будто кто-то скребётся и шепчет»… Вот и всё. Ясно, это был просто медведь с дефектом речи, – процедил он. – Или... дом, жующий жильцов? По плану – через вентиляцию.
Он отложил вырезку. Сердце — чаще. Ладони — холодные, хотя в зале было душно.
Следующая папка — 1980 год. Лист почти высыпался изнутри — словно не хотел, чтобы его читали. В статье: «Художник-проповедник исчез в собственной квартире. Стены покрыты непонятными символами». Снова — дом №17. Снова — квартира 42. Снизу — фото. Плохое, смазанное, как будто снимал человек, у которого руки были заняты дрожью.
На стене — рисунок. Артём наклонился ближе. Поверх символов — ромб. Не просто ромб. Такой же, как на обоях у Маргариты. Один в один. С лёгкой трещиной в углу и затёком плесени.
Он вздрогнул.
«Так… спокойно. Один и тот же узор – не аргумент. Это может быть стандарт советского дизайна. Или просто совпадение. Или массовый психоз длиной в полвека. Или я начинаю видеть лица в картошке».
Он вынул из кармана телефон, сфотографировал статью. Но руки дрожали так, что пришлось повторить кадр.
– Старые байки, – сказал он, почти в микрофон диктофона. – Просто совпадения. А если не совпадения… тогда кто-то очень хочет, чтобы я всё бросил.
Стук за спиной. Папка, стоявшая на краю стола, упала. Артём обернулся — никого. Только слабый шорох лампы над головой и медленно всплывающее эхо в голове:
«Шёпот. Символ. Квартира».
Он вытер лоб и глубоко вдохнул. Пахло пылью, чуть-чуть гарью — и какой-то навязчивой нотой… что-то между клеем и плесенью.
«Старые дома не любят, когда их читают», — подумал он и аккуратно сложил вырезки обратно. Но одну — ту, с фотографией стены, — оставил у себя.
Просто на всякий случай.
– Всё нормально, Артём. Ты же экстрасенс. Ты же шарлатан. Ты же профессионал, – прошептал он, отодвигая стул. – Тебе не страшно. Тебе просто... интересно.
На стекле окна снова появилась ворона.
И она всё ещё смотрела.
Он опустился обратно на стул. Папки перед ним вздымались, как пыльные надгробия памяти, и у каждой, казалось, был свой запах: влажный картон, типографская краска, тоска. Он вытянул следующую.
Фотографии.
Маленький альбом, перетянутый резинкой, как бинтом. На обложке — «Участковый фонд. Жилые массивы. 1964». Он разрезал резинку ногтем, пролистал первые листы и наткнулся на снимок. Чёрно-белый. Тусклый. Сделан явно на «Смену», и явно кем-то, кто не умел снимать, потому что композиция была кривой, экспозиция — неудачной, а тени… слишком живыми.