Троны Империи

"Какое? Аллилуеву что, убрали, и это вылезло?"

- И то, что КГБ пытались отстранить от внутренних проблем страны, - продолжал Холодков, - и попытки менять руководство Комитетом через четыре-пять лет - это, конечно, не фобия, но некоторая перестраховка. Внешним и внутренним противником был создан расхожий миф о системе госбезопасности, как о некоем заговорщике, который в удобную минуту захватит власть, введет диктатуру, и будет массово репрессировать за каждое неосторожное слово. Специфика работы наших органов - в том, что она не может быть полностью открыта всем гражданам, и это может порождать страхи не только у противников советской власти, не только у тех, кто путает свободу со вседозволенностью, но и у обычных советских людей - мнительность еще никто не отменял. Вы братьев Стругацких читали? Или Ефремова "Час Быка"?

- Читал, но не уверен, что в том виде, в каком их читали вы.

- Неважно. Если внимательно будете читать, заметите у авторов определенные фобии в отношении компетентных органов, хотя и прикрытые. Но со временем эти страхи развеиваются, так что произведения продолжают издавать. Когда-нибудь наше новое общество будет смеяться над этими детскими страхами... Но мне пора, хотя с вами интересно беседовать. Надо писать ежедневный отчет в Москву о командировке.

- Да, служить Родине - долг почетный, но тяжелый и опасный.

- Ну, насчет опасности - никогда не знаешь, что может ожидать, - при этих словах лицо Павла Степановича озарила просто гагаринская улыбка. - Вот нам на учебе рассказывали один случай, произошел без малого лет тридцать назад. Был некий молодой, способный сотрудник, был послан в одну из не совсем дружественных стран с заданием, блестяще его выполнил, вернулся, стал готовиться к новым заданиям. Пришел как-то домой с мороза, для согрева выпил немного водки, закусил домашними грибками, отравление ботулотоксином, врачи спасти не смогли. Расслабился, потерял бдительность, а она должна быть не только служебной. Так что, Виктор Сергеевич, будем беречь здоровье. Всего вам доброго!

...Виктор открыл форточку. В комнату потянуло вечерней прохладой. На трубе теплоцентрали Камвольного загорелись красные огни. Страна встала на вечернюю трудовую вахту.

Он развернул телевизор экраном к кровати и включил. Ретро-концерт кончился, шла передача о театральной жизни, и драматург Виктор Славкин рассказывал о замыслах написать новую пьесу.

- Знаете, наших телезрителей очень интересует, почему вы решили именно сейчас обратиться к теме стиляг, - допытывался ведущий. - Для сатирического произведения это давно неактуально...

- Сейчас уже сатира про панков.

- Ну, трудно сказать, надо ли писать сатиру про панков или достаточно просто их показать. Но о стилягах сейчас просто никто не вспоминает, даже, можно сказать, не ностальгирует. Будет ли зрителю интересна эта тематика?

- Понимаете, драматурги пишут не про сталеваров, ученых или космонавтов. Они пишут про людей, про их мысли, чувства, про то, что может быть близко зрителям. В основе будущей пьесы - реальная история. Учился со мной в институте парень, у него была кличка Бэмс...

"Взрослая дочь молодого человека", подумал Виктор. Пьесу он видел, хотя большинство, наверное, помнят ее по сценкам в исполнении Филиппенко - "А Козел на саксе - фаро-фаро-фаро-фаро-фа..."

Селектор каналов телика был уже на кнопках, с преднастройкой. Восемь кнопок - восемь каналов кабельной сети, горел светодиод первой программы. А для радио надо бы завести приемничек, мелькнуло в голове у Виктора. Что же они тут трансляцию по комнатам не развели, одна коробка динамика на лестничной клетке. Странно. Хотя много тут чего странного...

По второй программе шел какой-то медлительный телефильм про любовь современных взрослых людей. Взрослых - не в смысле постельных сцен на экране, а в смысле разговоров, колебаний и раздумий, при том, что он и она понимают, что друг друга любят. Если в шестидесятые в телефильме обычно пытались уложить творческий замысел короче стандартных полутора часов, то цветная видеозапись в семидесятые дала кинодеятелям прекрасную возможность погрузить зрителей в созерцание и медитацию. Красивые пейзажи, неторопливый показ повседневной жизни городов и еще более неторопливый - жизни сел, с обязательным видом солнца, садящегося за рекой под пение птиц, создавали атмосферу, в которой комфортно проживали пришедшие с работы и удобно разместившиеся перед экранами люди.

Итак, подумал Виктор, Брежнев здесь по какой-то причине решил сместить Хрущева сразу же после разгрома "антипартийной группы", и вынужден был больше опираться на комсомольцев-шепиловцев, и, придя к власти, не стал их почему-то отстранять, а предпочел сохранять довольно сложное равновесие, отодвинув такую свою серьезную опору, как Суслова. При этом серьезных трений между партией возможной войны с США и партией разрядки как-то не возникло, и они продолжали уживаться в составе руководящей команды, отказавшись от соперничества и ведомственных склок. Все это было как-то нелогично. Тем более, Брежнев в роли лидера, смело выдвигающего то один, то другой политичексий курс.

На экране герой, в красной рубашке, синих брюках и больших солнечных очках-консервах, и героиня, изящная блондинка с локонами и в палевом платье, гуляли по залитом солнцем летнему парку и интеллектуально общались. По дорожкам бегали дети, на удобных, поставленных в пятидесятые, скамейках, сидели пенсионеры, мамаши катали детские коляски и прыгали воробьи.

На это можно было смотреть бесконечно.

"А если было все наоборот? С чего бы это Леонид Ильич, секретарь ЦК КПСС, курирующий оборонку и космос, внезапно ввяжется в борьбу за кресло после запусков первого спутника? Ему информация с орбиты поступила? Может, смену власти организовал генерал Серов? Заручившись нейтралитетом армейских? А поскольку генералы в России традиционно не политики - опираясь на молодых шелепинцев, выдвиженцев системы ВЛКСМ, которые, как и генералитет, исходили из неизбежности новой войны, и были связаны с силовиками. И Брежнева использовали как прикрытие - народ еще не отошел от трагедии Великой Отечественной, как и от шока разоблачений культа личности. А тут - мир, дружба, разрядка, в перспективе никаких кампаний репрессий."

Виктор поднялся и выключил телевизор. Комната постепенно погружалась в ночной мрак, и свет уличного фонаря уже отпечатал на стене изображения окна. Он задернул шторы и зажег свет.

"А дальше Брежнев понимает, что скинуть могут и его. Поэтому, опираясь на шелепинцев, снимает Серова, и Шелепин производит зачистку, заодно и дистанцируется от периода культа. После этого происходит рокировка, Семичастный восстанавливает подразделения КГБ, которые занимаются внутренними делами, обыватели, конечно, встревожены, и тут как раз возвращается Шелепин, который успел прослыть либералом. Что как бы успокаивает массы: аппарат есть, но кампаний не предвидится. Ну и раз шелепинцы исходят из вероятности войны с США, понятны и разговоры о близкой войне, и вооружение части номенклатуры. Логично? Да. Но при этом опять неясны три момента.

Первое. Почему никто в шестидесятые и позже, когда все утряслось, не рвется на место генсека? Обычно это происходит, когда никто не хочет брать на себя ответственность за провал. Значит, здесь верхушка считает, что поражение и гибель СССР, как независимой страны, вполне возможны в результате каких-то ошибок.

Второе. Почему Брежнев, укрепив свою власть, продолжает нуждаться в Шелепине и его сторонниках? Почему комсомольским сталинистам в шестидесятых был нужен Брежнев - понятно. Большинство в партийной номенклатуре их не поддерживало. А почему они нужны Брежневу? С некоторой натяжкой можно также предположить, что это - от неуверенности. Не считает свою власть достаточно прочной. Какие причины? Почему Суслов, одна из опор Брежнева, не просто согласился пойти в академики, но и стал сталинистом, а не выдвинул более популярную и для партруководства, и для масс идеологию? А может, он и не стал апологетом Сталина? Что, если это хитрый ход конем - возглавить сторонников Шелепина изнутри и вывести их за пределы КПСС в легальное оппозиционное меньшинство? Значит, они чем-то сильны и без поддержки большинства в партаппарате. Но чем?