Троны Империи

- Вы извините, - вздохнул Виктор, - у меня потеря памяти. Поэтому я не знаю, то-есть, не помню, где я был в сороковых.

- Контузия? - в голосе Камозина послышалось сочувствие.

- Нет. Автомобильная авария. Недавно. Врачи говорят, это пройдет со временем.

- Врачам надо верить! - убежденно воскликнул Павел Михайлович. - Вот я тогда лежал, а врач говорил, еще будете летать. И летал. Эскадрильей командовал. Только через полтора года в запас отправили. В авиаотряде спецприменений мы с вами не пересекались? Ах да... Работаете где сейчас?

- В 'Гарант' устроился. Ремонт бытовой техники.

- Хорошее место. Кого зря не возьмут. Мне вот от штурвала уходить не хочется. Инструктором тренажера теперь. Новую смену обучаю. Говорят, со временем тренажеры будут, что можно любую программу ввести, хоть воздушного боя в Великой Отечественной. Скажем, Второй Белорусский. Ну, если собьют, то условно, конечно. Молодежи показать, как мы дрались.

- Обязательно такое будет. Не скоро, но будет.

- Поскорей бы хотелось... А то скоро заварушка с Пакистаном начнется, что банды через границу засылают. Американцы хотят Афганистан забрать и базы вдоль наших границ еще сделать. Наверняка ж брянских туда пошлют... Так вы, если вспомните, обязательно позвоните!.. А сейчас, извините, спешу. Ждут дома.

В общаге на второй программе кабельного шла "Командировка" - старый, но милый фильм о недавнем времени, когда жизнь была одновременно и тяжелой, и беззаботной, когда мир подходил к грани ядерной войны и спокойно смотрел в будущее, которое виделось мирным и светлым. Кино о неиспорченных людях, которые надеялись дожить до коммунизма - через три года после снятия Хрущева инерция людского сознания еще стремилась вперед, ошибок с кукурузой и мясом не наделали, вождя из Мавзолея не вынесли, а первый человек - наш человек с ослепительной улыбкой - слетал в космос согласно намеченной программе.

Музыка, знакомая с детства. Село - большое село, похожее на провинциальный райцентр, со старыми довоенными и дореволюционными домами.

"Говорят, что давно к ним потерян единственный путь, но хочу я туда заглянуть..." - звучали из динамика слова песни.

Да не по коммунизму у нас ностальгия, подумал Виктор. По людям. По нормальным людям. Обаятельным, жизнерадостным. Которые живут ощущением, что скоро все будет хорошо, что все наладится. "Говорят, что давно к ним потерян единственный путь..."

Самое время, чтобы герою приснился какой-нибудь вещий сон.

Но сон приснился обычный, и на первое время даже счастливый. Снилось, что они встретились студенческой группой, где-то в середине восьмидесятых, почти не изменившиеся. Приснилась Света, бойкая и деловая, такая же, как он встретил здесь; и они пошли всей группой от Аптеки на Куйбышева, на вокзал, вроде как у кого-то на даче за городом отмечать, и Комсомольская была вся такая широкая и в цветах. И что на вокзал Орджоникидзеград он пришел первым почему-то, и вернулся обратно искать своих, но обнаружил, что пролет пешеходного мостика разрушен, а люди идут внизу по проходу через пути. И Виктор пошел назад, но никого уже не нашел, и стало вечереть, и он почему-то пошел по Комсомольской на Молодежку, и плутал там среди незнакомых старых кирпичных зданий, которые казались ему знакомыми.

Все было как во сне, то-есть, реальность, рисуемая фантазией, менялась по неизвестному, неосознанному произволу, порой неожиданно, но не вызывая удивления.

Проснувшись, Виктор некоторое время лежал с закрытыми глазами. Хотелось, чтобы все оказалось еще одним сном.

За окном сияло утреннее солнце. Туман рассеялся - был уже одиннадцатый час. В комнате все было на своих местах - именно так, как он оставил вчера.

В кафе было пустынно - на завтрак народ уже прошел, для обеда было рановато. Виктор изучал меню, когда его кто-то взял за локоть.

- Девушку вперед не пропустишь?

Клава, свежая, в брючном костюме оранжево-персикового цвета, в жилете с открытыми рукавами и золотистой повязкой на свежевымытой голове, сияла счастьем и здоровьем.

- Проходи, конечно. Какие планы на сегодня? Судя по костюму...

- Никаких планов. Надела, потому что не все же ему висеть.

- А в музее Дятьковского хрустального была?

- Пару лет назад там новое здание построили. Все хотела съездить, но то одно, то другое... Да и одной мотаться неинтересно.

- Как насчет вместе? Сегодня обещали погоду.

- Кстати, около двенадцати туда проходит туристский автобус второй смены. Еще уйма времени.

Автобус был похож на большой огурец с самолетными креслами внутри и трафаретом "Экскурсия" у двери. От Дружбы он шел примерно час, той самой дорогой на Фокино, по которой Виктора в его первом путешествии везли в секретную лабораторию.

Женщина-экскурсовод с микрофоном на переднем сиденье развлекала туристов рассказами об истории Дятьково, а заодно и Фокино и вообще всей Мальцовщины. Автор решительно опускает эти истории, чтобы повествование не начало походить на "Трое в одной лодке".

К полудню потеплело - на улице было, наверное, градусов двадцать - и в салоне, украшенном занавесками с бахромой, царила атмосфера домашнего уюта. Клава скинула летнее полупальто из льняной ткани цвета кремовой розы на торте и, аккуратно пристроив его на крючок, откинула кресло, прикрыв глаза. На ее щеках играл легкий румянец, и Виктор заметил, как она хороша. К тому же у нее был вкус - макияжем она не злоупотребляла. С такой приятно куда-нибудь ходить, подумал Виктор, в том числе и к знакомым. Здесь не тот сервис, который не сходил со страниц "Крокодила" того же времени, и люди в нем другие. Интересно, о чем сейчас пишут в "Крокодиле"?

Не сказать ничего о музее Дятьковского хрусталя невозможно.

Во-первых, это красиво...

Нет, это не то слово. Это потрясающе. Это чудо, которое хоть раз в жизни надо увидеть. Это великолепное, восхитительное собрание произведений искусства, часть которых можно представить себе в собственной квартире. Тем более, что выставка хрусталя, на которую Виктор водил Ингу в третьем путешествии по времени - это лишь незначительная часть музея.

Надо видеть этот двухметровый подсвечник времен Пушкина и Лермонтова, из молочно-белого, похожего на фарфор, стекла с узорами из золотого рубина. В музее много подсвечников, в том числе и в форме Эйфелевой башни, но этот был единственным в мире. Он был сделан в стиле... нет, он вобрал в себя много стилей, чтобы создать непередаваемое ощущение пышной монументальности и одновременно - воздушной легкости. Ни одна фотография не способна передать это впечатление; глаз должен соизмерить уникальное создание человеческих рук с окружающей реальностью и самим посетителем.

Можно до бесконечности любоваться огромными хрустальными вазами советского периода в виде снопов и кремлевских башен, с портретами вождей, силясь представить, какой колоссальный труд был вложен их создание - или колоннами из стекла, прославлявшими прорыв человека в космос и подвиг партизан. Можно замереть от удивления при виде огромной люстры, создававшей чувство полета. Можно просто бродить возле витрин, поражаясь то живостью изображения стайки птиц, то строгостью правительственных сервизов, отобранных самим Сталиным для приема иностранных делегаций, то фантазией авангардных композиций.