Троны Империи

- Я его не знаю, он меня тоже. Эта фамилия у меня в памяти.

- Говорите. Все, что можете сказать, даже если считаете бессознательной фантазией.

- Возможные признаки работы на спецслужбы - необычно высокий интерес к секретной литературе, не обусловленный служебной деятельностью. Может использовать промахи в секретном делопроизводстве и режиме. Чрезвычайно осторожен, готов уничтожить аппаратуру и деньги при малейшем подозрении, даже сотни тысяч рублей. Мог выйти на американские спецслужбы сам, даже вызывая у них подозрения. Вероятный канал передачи сведений - через тайники, условные знаки в телефонной будке красной губной помадой или мелом. Тайником может быть, к примеру, грязная строительная рукавица. Весьма изобретателен. Пересьемка бумаг дома миниатюрным фотоаппаратом, полученным от западных кураторов. Масштаб предполагаемого ущерба - десятки миллиардов долларов США. Но это, еще раз повторю, если не возникли обстоятельства, которые повлияли на его мировоззрение, поступки и так далее.

- Как с Пеньковским? То-есть, Пеньковский мог оступиться, начать работать на иностранную разведку и, одновременно продвигаясь по служебной должности, иметь допуск ко все большему количеству секретных сведений, но получилось так, что обстоятельства этому помешали? И Толкачеву тоже могут помешать обстоятельства?

- Именно так. Но я не смогу вам объяснить, откуда это все у меня в голове.

- А и пока не надо объяснять. Пока все это надо проверить. Ну и мне не надо вам разъяснять, что наш разговор надо сохранять в тайне. Полагаю, мы хорошо понимаем друг друга. Ну и самое важное, что мы вместе делаем одно общее дело.

"Он снова подчеркнул, что это общее дело, хотя это банальность. Что он имел в виду? Или просто смотрел на меня, как на сумасшедшего? Да и черт с ним. Чего стоит моя судьба здесь по сравнению с тысячами погибших от краха страны? И вообще, кто их считал - сотни тысяч, миллионы? В моей реальности этого никому не надо. Может, здесь это хоть что-то изменит. Иначе зачем я жил? В семьдесят восьмом впереди было прекрасное мирное будущее для всех нас, а все эти бытовые мелочи в конце концов изживаются - здесь же их изжили? Кто украл у нас, в нашей реальности, десятилетия нашей жизни? Смириться, простить им это?"

- Ну так мы не в каком-нибудь там забугорье, - нейтрально ответил Виктор.

- Именно. Важная черта нашего общества - взаимовыручка. Сегодня помогли вы, а завтра можете рассчитывать на нашу помощь, если понадобится... Да, вы давали подписку о невыезде?

- Да, хотя мне не говорили, что я в чем-то подозреваюсь. Это было связано с особенностями устройства на работу.

- От нас сегодня звонили в прокуратуру... В общем, там пришли к выводу, что необходимости в таком ограничении нет. Ну и поскольку я планировал сегодня с вами встречаться, от них прислали факс с решением.

- Факс?

- Когда-то это называли фототелеграммой. Технологии меняются. Теперь не с почтового отделения, а просто аппарат подключают к телефону.

Денис Иванович вынул из внутреннего кармана сложенную бумажку и протянул Виктору.

- Говорят, по телетексту скоро передавать будут. Подпись пока не научились.

...Довоенный Дом Стахановцев здесь еще казался не слишком старым. Виктор неторопливо шел мимо зияющих в асфальте ниш для окон цокольного этажа, похожих на ячейки для стрельбы, прикрытые решетками из толстых железных прутьев, в сторону знакомого гранитного обелиска - памятника Камозину. Вечерней промозглой сырости не чувствовалось; по телу разливалось тепло и чувство сытости.

"Значит - ты мне, я тебе.. Ну, принцип понятный для брежневских времен. Но вот действует, когда лично что-то делаешь. Не стране, не народу, а кому-то лично. Или клану. То-есть, я что-то сделал Рыжевскому лично. Что именно? Он имеет долю с инициатив? Не исключено, конечно, но тогда этот контакт в кофейной лишний. Что-то я ему сделал помимо Вэллы. Что он хотел? Узнать, откуда у меня информация. Кто за мной может стоять..."

Комсомольская была в вечерней дреме. Виктор пересек пустынную проезжую часть и двинулся в сторону Почты; спешить сразу на остановку не хотелось.

Из музыкалки, еще обретавшейся в здании Приюта, слышались звуки фортепиано и детского хора. Знакомый с детства старый гипсовый фонтан у Дворца Культуры БМЗ в виде чаши на вершине колонн уже давно перестал журчать струями и был превращен в клумбу; раскрашенный белой, желтой, фиолетовой и розовой краской, в обрамлении красных, белых и бордовых цветов он напоминал гигантский кремовый торт в окружении подстриженных шарами кустов. Рядом с ним, словно пестрый ковер, покрытый яркими, но незамысловатыми орнаментами, раскинулась клумба однолетних цветов; тон задавал красный львиный зев. Виктор подошел к фонтану; раскрашенная зеленой краской гипсовая лягушка уставилась на него.

"А если услуга Рыжевскому - наоборот, в том, что я что-то не сделал? Или не сделаю? На что-то закрою глаза? Если все-таки эти часы - знак принадлежности к какому-то здешнему клану, или организации, которая может что-то заметить? Не крупное, а так - по мелочам? И меня на всякий случай решили немного подмаслить, под видом этого прогрессорства? Ништяки не так уж велики, никто не придерется, детям помогали, то-бишь, изобретательству. А Рыжевский, значит, пробовал договориться, прощупывал. Исходил из того, что прислали феномена, который может заметить... что? Что я должен не заметить? И что будет, когда выяснят, что я не из какого не из клана?"

Виктор неторопливо пошел по аллее в сторону желтого довоенного дома, на крыше которого все еще виднелись старые слова разного размера, складываясь во фразу "При запахе газа звоните 04". Бюста Морозова, конструктора танка Т-34, еще не было.

"А ведь Морозов еще жив... Вот бы его встретить! Хотя не выйдет - он сейчас в Харькове..."

Еще росла знакомая сосна возле угла дома - Виктор наблюдал всю жизнь, как она поднималась пышная, в стремлении дотянуться до верхних этажей.

Чего-то не хватало на этом доме. Чего-то такого, на что Виктор часто обращал внимание.

- Извините, не скажете, сколько время?

Виктор обернулся. Его окликнул кряжистый невысокий мужчина лет шестидесяти, в темно-синем костюме с орденскими планками. Волосы с проседью, но выглядит еще не пожилым. В его лице Виктору почудилось что-то знакомое. Известный артист?

"Да это же Камозин! Дважды Герой, которому бюст в сквере! Он жил в этом доме... и мемориальной таблички поэтому нет!"

- Да-да, секундочку! - Виктор взглянул на часы.

- Не надо, не надо, - Камозин махнул рукой. - Я чего вас окликнул: мы с вами не встречались после войны? На гражданке?

- Извините, Павел Михайлович, но это вряд ли. Наверное другой кто-то. Это же лет тридцать назад было?

- Так я и помню вас молодого и без седины. И с авиацией связано, но не с военной. Я ж в сорок пятом долго в госпитале лежал, потом списали с истребителя в извозчики. Но вот вас, хоть убейте, запомнил. Вас как звать?

- Еремин, Виктор Сергеевич.

- И фамилия вроде знакомая... Хотя много ж в России Ереминых! Но я по лицу вас помню. Лет двадцать вам тогда было.

"Так, еще одна загадка. У меня был двойник в сороковых? Вряд ли это двойник из другой реальности - изменения пошли десять лет позже... Значит, абориген. И что он мог натворить? Не вправду ли это чистодел Гулин? И если Камозин узнал, то и органы рано или поздно на это выйдут..."