Людовик XI

Часть вторая. Первые шаги

В течение года, с весны 1466 года до весны 1467 года, Людовик XI оставался в долине Луары. Это было новое затворничество, но на этот раз он сам навязал его себе. Он подвел итоги: проанализировал свои потери, ошибки, ресурсы и заговоры принцев, которые вскоре всплыли на поверхность. Людовик вновь наслаждался французской сельской местностью. Долгие охотничьи вылазки компенсировали часы, которые он посвящал неустанному изучению информации и слухов, привезенных его агентами, по которым он пытался угадать намерения своих врагов. Если совершались ошибки, он никогда не винил никого, кроме себя, так как считал, что король должен отвечать за все сам.

В первые несколько недель этого затворничества он иногда с удовольствием предавался галантности или, по крайней мере, создавал впечатление таковой. Миланский посол имел возможность провести восхитительный полдень в саду какого-то замка, куда его пригласила красивая молодая девушка, которую называли просто "мадемуазель" и которая, очевидно, была подругой короля. Сопровождая Людовика в поездке, он отметил, что Его Величество охотился почти каждый день, "и чаще всего рядом с дамой в седле". Поздней весной 1466 года богемское посольство, возвращавшееся из Англии, остановилось в Анжере, чтобы посетить короля Рене, а затем отправиться ко двору французского короля. После изысканного гостеприимства, оказанного им Рене — "веселым и приятным стариком" — богемцы нашли резиденцию Людовика "убогой", хотя их впечатлили шестьдесят носильщиков и охранников", которые тщательно следили за всеми перемещениями гостей. По их словам, король был "человеком среднего роста, с черными волосами, коричневым лицом, глубоко посаженными глазами, длинным носом и короткими ногами".

Что касается королевы, которая также дала им аудиенцию, то "было очень жаль, что она была женщиной заурядной красоты". Людовику было 43 года, и он стремительно старел. Однако, если, он становился все более труднодоступным для посторонних, он не утратил своей пылкости. Он никогда не уставал от своих долгих поездок или бесконечных размышлений.

Однако с течением времени полотно его жизни постоянно обогащалось новыми мотивами.

Анжуйский дом никогда не оставлял Людовика XI в покое; однако вскоре он нашел возможность оказать ему услугу и тем самым временно избавить себя от постоянного беспокойства, которое он ему причинял. Весной 1466 года он, наконец, разрешил герцогу Иоанну Калабрийскому прибыть ко двору. По словам Панигаролы, до того, как его импульсивный кузен прибыл в Мен-сюр-Луар, Людовик "тщательно осмотрел каждую комнату замка и, обнаружив тайный вход, о котором он не знал, приказал перекрыть его".

Вскоре королю надоели неаполитанские фантазии и попытки герцога Иоанна главенствовать в его Совете. Однако, неожиданно, Испания открыла перед анжуйцами новые перспективы. Всегда непокорные каталонцы, объявили намерение выбрать короля Рене и его наследника для защиты своего дела против Хуана II Арагонского. Людовик XI мог пообещать им свою поддержку без особых затрат. Поэтому он разорвал дипломатические отношения с Хуаном II и предоставил герцогу Иоанну войска и немного денег. Без малейших угрызений совести он сообщил Панигароле, что отправляет своего кузена в Испанию, "чтобы тот больше не доставлял хлопот при дворе, а только каталонцам". Когда герцог уже собирался уезжать, королю удалось заставить Иоанна отдать печать своего дяди, Карла, графа дю Мэн. Эта печать, которую Карл отказался доверить кому-либо, кроме своего верного племянника, подтверждала клятву верности, которую он дал Лиге общественного блага в обмен на гарантию своего статуса. Имея в руках доказательства его измены, Людовик поспешил сместить Карла с поста губернатора Лангедока и, подвергнув его унизительному допросу, помиловал только при условии, что он останется дома и перестанет вмешиваться в государственные дела.

Как обычно, Людовик устраивал браки, большие и малые, и свободно говорил о взаимоотношениях полов. После посещения учений парижского ополчения (в 1467 году), менее обеспеченные участники которого испытывали некоторые трудности со своими лошадьми, его компаньон Луи де Крюссоль заметил королю:

Сир, разве вы не слышали, что в этой страже более десяти тысяч тех, кто не может проехать верхом более десяти лиг, не унывая?

Людовик ответил:

Клянусь верой моего тела, мессир де Крюссоль, я верю, что их жены ездят лучше, чем они!

Королю не нравилось, что его усилия остаются безрезультатными. Галеаццо-Мария Сфорца, наследник герцога Миланского, не хотел брать в жены сестру королевы, Бонну Савойскую (которая когда-то была предложена Эдуарду IV), поэтому Людовик проявил нетерпение и попросил миланских послов дать ему окончательный ответ: да или нет? Бонна была красивой и чистой девушкой. Если бы у них были какие-то сомнения на этот счет, он отвел бы ее к королеве и заставил бы осмотреть ее обнаженной! Он немного успокоился, когда миланец сказал ему, что Галеаццо-Мария не может мечтать о браке ни с кем другим, даже с самим Богом!

То тут, то там личные несчастья нарушали ритм повседневной жизни короля. Однажды вечером в середине марта 1466 года Людовик беседовал с Жан-Пьером Панигаролой, когда прибыл гонец, чтобы сообщить о смерти Франческо Сфорца, герцога Миланского. Эта новость так потрясла Людовика, что в течение нескольких недель при одном только упоминании имени Сфорца он неизменно мрачнел. Возможно, он чувствовал себя духовно ближе к этому искателю приключений, чем к кому-либо другому. Король немедленно подтвердил свой союз с наследником Франческо, его сыном Галеаццо-Мария, и дал всем знать, что Миланское герцогство остается под его благосклонной защитой. Через несколько месяцев, вечером 4 декабря 1466 года, королева преждевременно родила мальчика. Людовик назвал его Франциском в честь своего друга. Жизнь ребенка из-за преждевременных родов, оказалось в опасности, поэтому его крестили как можно скорее. Но через четыре часа он все же умер. Король, королева и весь двор рыдали, "не в силах поднять глаза от земли, так велико было их горе". Этот сын лишил бы брата Людовика Карла титула наследника престола и тем самым отобрал бы грозное оружие у его врагов; кроме того, как сочувственно отмечает Жан-Пьер Панигарола, он "помог бы укрепить королевство и власть короля". Людовик принял удар судьбы с удивительным мужеством, "не ожидая утешения, а утешая других". Хотя с потерей было трудно смириться, "король говорит, что королевство свое он получил от Всемогущего Бога, и что, если Богу будет угодно, он отдаст ему своего сына, как и все остальное, веря, что все к лучшему".

Его готовность взять на себя всю ответственность за королевство Франции, возможно, облегчила ему принятие божьей воли[79].

Однако каждый день армия его секретарей превращала наброски, которые он диктовал им для администрации, в изданные приказы. В ответ на петиции, доклады и депеши, которые доставляли ему его неутомимые курьеры, вся Франция могла ощутить на себе действие королевской воли, которая выражалась через сеть его чиновников и посланников. Он постоянно отправлял в Канцелярию и Счетную палату краткие но красочные записки:

"Не позволяйте ситуации выйти из-под контроля" — "Положите конец этому делу, канцлер, прошу Вас, чтобы не было необходимости возвращаться к этой теме" — "Решите вопрос немедленно, не создавая трудностей".

Король поддерживал тесную связь со своими добрыми городами и был в курсе их политики, торговли и расходов. Увидев в Лионе возможность развития промышленности и тем самым улучшения общего баланса счетов королевства, он организовал там производство шелка[80]. Он увеличил число рот тяжелой кавалерии в постоянной армии с семнадцати до двадцати. Между Монтаржи и Орлеаном он основал большой артиллерийский парк — "невероятная вещь", по словам миланского посла — и "почти ежедневно", когда он был в Монтаржи, посещал мастерские, где, среди прочего оружия, изготавливались пушки. Людовик заботился о том, чтобы регулярно совещаться со своим Большим Советом, который был "хорошо укомплектован докторами и прелатами". Созданный им в Париже Совет тридцати шести, члены которого были преданы ему, как и его президент, старый граф де Дюнуа, играл роль своего рода верховного суда по расследованиям и общественным интересам. Миланский посол после встречи с Людовиком в сентябре 1466 года, отметил: