В этом отношении Перси и Невиллы на севере и Мортимеры на востоке были чем-то вроде исключения, так как было важно, чтобы семьи, управлявшие пограничными провинциями, обладали значительными территориальными ресурсами, чтобы они могли защитить свои владения от шотландских и валлийских вторжений.
Мы не менее хорошо осведомлены о жизни и характере Папы Пия II (Энео Сильвио Пикколомини), который жил в то же время и которого мы знаем из сотен писем, речей и книг, и прежде всего из автобиографии, качество которой делает ее одним из шедевров мировой литературы.
Вопрос о том, действительно ли он его изобрел, является спорным; однако, независимо от того, был ли он первым, кто придумал этот способ, он придал его реализации ранее неизвестный размах.
Возможно, у него была возможность увидеть ее снова, когда она отправилась на Луару с двором между неудачной попыткой захвата Парижа в сентябре 1429 года и ее пленением под Компьене в марте 1430 года.
Через свою мать, Изабеллу, которая была дочерью короля Франции Филиппа IV Красивого.
Так называли сторонников сына, убитого герцога, Карла Орлеанского, из-за брака, который он заключил с дочерью коннетабля Франции, графа Бернара д'Арманьяка.
Столетие спустя, показывавший Франциску I череп убитого герцога монах, указывая на дыру в нем, заметил королю: "Сир. Это отверстие, через которое англичане вошли во Францию".
Люди того времени часто путали название морского животного с титулом наследника Франции.
Первым из этих фаворитов был Пьер, сеньор де Жиак, жестокий, хвастливый и бездарный молодой человек. После отравления своей жены во время беременности Жиак ухаживал за Екатериной де Л'Иль-Бушар, графиней де Тоннерр, крестной матерью Людовика, но в качестве условия на заключения брака честолюбивая графиня заставила своего жениха лишить наследства своих детей, чтобы сделать ее единственной наследницей. Уверенный в своем влиянии на короля, чей кошелек был в его распоряжении, высокомерный фаворит больше не беспокоился о том, чтобы сблизиться с кем-либо, и даже совершил ошибку, вступив в конфликт с Жоржем де Ла Тремуем, человеком с ненасытным аппетитом к обогащению и влиятельными связями. Устав от мужа, чьи границы возможностей ей стали ясны, и очарованная Жоржем, которого, как ей казалось, никакие угрызения совести не остановят, супруга Жиака вступила с ним в сговор. Со своей стороны, Ла Тремуй заключил союз с коннетаблем, который также устал от фаворита. Однажды ночью в феврале 1427 года Жиак был вытащен с супружеского ложа группой вооруженных людей (его супруга выскользнула из постели, чтобы спрятать деньги) и был немедленно приговорен импровизированным судом к смерти. Напрасно он умолял отрубить ему перед смертью руку, которую он поклялся отрубить дьяволу; связанный, он вскоре был брошен в воду, а Ла Тремуй спокойно наблюдал на берегу за его утоплением. Затем последний встретился с вдовой Жиака, которая отдала ему большую часть сокровищ, оставшихся от ее мужа, и вскоре после этого вышла за него замуж.
Маленький король пришел в ярость от такого грубого обращения с Жиаком, но быстро нашел себе другого фаворита, который успокоил его расстроенные чувства. Это был простой офицер гвардии по имени Ле Камю де Болье. Он был еще более глупым и невыносимым, чем Жиак, и не подпускал никого к королю, чтобы легче было вымогать у него земли и деньги, которых он жаждал. Когда в начале июня 1427 года коннетабль вернулся ко двору в Пуатье после очередной военной экспедиции (экспедиции, которая была столь же неудачной, как и обычно), он отдал приказ об устранении Ле Камю. Когда фаворит мирно ехал верхом по полю мимо замка, два вооруженных человека набросились на него, проломили ему голову и отрубили руку, от чего он мгновенно умер. Вскоре король увидел, как в замок привели мула Ле Камю, а затем привезли и самого Ле Камю в корзине. Этот инцидент вызвал у короля новый приступ ярости.
Однако коннетабль решил, что во время следующей военной кампании именно Ла Тремуй будет отвечать за опеку над королем. Карл ненавидел Ла Тремуя, в котором видел лишь высокомерного грубияна и ненавидел его даже больше, чем бретонца, но когда коннетабль стал настаивать, он довольствовался замечанием: "Дорогой кузен, это вы предлагаете мне его и вы раскаетесь в этом, потому что я знаю его лучше вас". Через несколько недель Карл полностью попал под влияние Ла Тремуя. Со своей стороны, новый фаворит поспешил доказать, что король был хорошим пророком и обратился против своих союзников присвоив себе всю власть.
Когда 2 марта 1439 года Людовик и его отец въехали в Лимож, король отправился в замок, а его сын — в аббатство Сен-Мартьяль. Один из монахов пожаловался лекарю Дофина, что аббат несправедливо отобрал у него должность, полученную от Папы. Людовик немедленно провел расследование и приказал аббату восстановить монаха в должности. Апеллируя к своему достоинству церковника, аббат долго говорил о поддержании дисциплины и заявил, что он не может отменить свое решение, не отягощая свою совесть. Однако Людовик сурово указал, что ему не нужно беспокоиться о своей совести и что его единственной заботой должно быть исполнение воли Дофина. С собой Людовик привез молодую львицу, восьми месяцев от роду, которую он поселил в одну из монастырских келий. Однажды ночью животное попыталось сбежать, выпрыгнув из окна, а на следующий день его нашли повешенным на веревке, которой оно было привязано. Глубоко пораженный, Дофин приказал убрать хвост, кожу и жир зверя в свой багаж. Однако он, по-видимому, не извлек из этого злоключения должной морали.
Во всей этой биографии все цитируемые диалоги взяты без изменений (за исключением перевода) из достоверных современных источников. Колебания, которые читатель может в дальнейшем почувствовать в тоне разговора Людовика, вероятно, объясняются неизбежными различиями в мышлении тех, кто его записывал. Даже самый добросовестный хронист воспроизводит не то, что было сказано, а то, что он услышал.
В Рюффеке, где двор праздновал Пасху, 18-летний Дофин едва не лишился жизни. В Страстную пятницу, когда он с Карлом, графом дю Мэн, и еще одним сеньором прогуливались за городом по лугам, он увидел лодку, пришвартованную на берегу Шаранты. Тут же все трое решили воспользоваться случаем и покататься по реке. Однако, когда течение стало ускоряться, они поняли, что их тащит в сторону мельницы. Лодка опрокинулась и Дофин со своими спутниками, как щепки, кружились в пенящейся воде. Когда Людовик пытался избавиться от тяжелых одежд, которые он надел на Пасху, он поклялся посвятить себя Деве Марии, если она поможет ему спастись. Вдруг неожиданный поток выбросил троих незадачливых путешественников на узкую отмель, с которой, сняв промокшую одежду, они наконец смогли вернуться на берег.
При английском дворе две группировки боролись за власть над слабым Генрихом VI. Поддерживаемые своими сторонниками, великие лорды соперничали друг с другом в хитрости и вероломстве. У правительства не было ни людей, ни денег для обороны завоеванных территорий во Франции. В то время как французы медленно выходили из анархии, англичане неизбежно двигались к Войне Роз.
К семи часам утра швейцарцы, жаждущие победы, достигли восточного берега Бирса. Не слушая доводы своих командиров, они настаивали на переправе через реку и нападении на армию, которая была в пять раз больше. Они даже дошли до того, что изрубили на куски гонца, которого Совет Базеля послал предостеречь их от такого глупого предприятия. Наконец, сформировав мощную фалангу, они переправились через реку, а затем, не обращая внимания на град стрел, сыпавшихся на них, стали подниматься по склону, отделявшему их от плато. Одетые в стальные доспехи и шлемы, их передние шеренги выставили в сторону врага лес пик, а те, кто находился в тылу, орудовали своими страшными алебардами и моргенштернами (боевыми цепами).
Когда они достигли края плато, Бюэль бросил против них свою тяжелую кавалерию. Завязалась кровавая и жестокая битва. Без устали швейцарцы наносили удары по вклинившимся в их ряды кавалеристам, атаковавших фалангу. Как волки, пытающиеся съесть ежа, живодеры обрушились на вражеские пики со всех сторон. В конце концов, однако, сами швейцарцы поняли, что не смогут одолеть врага. Им все же удавалось маневрировать своей фалангой и отбивать атаку за атакой, пока очередной ожесточенный натиск живодеров не расколол их строй так, что они были вынуждены с боем пробиваться вдоль реки Бирс в поисках убежища в колонии прокаженных, оставив 600 своих товарищей погибать под ударами врага. Разъяренные живодеры не смогли помешать швейцарцам найти убежище за мощными стенами хосписа Сен-Жак.
Затем Жан де Бюэль выдвинул вперед свою артиллерию. Когда залпы пушек обрушили участок стены, живодеры, теперь уже пешие, устремились в пролом, где началась ожесточенная рукопашная схватка. Разъяренные понесенными потерями, французы оказались в хосписном комплексе перед врагом, настроенным на смертельную схватку. Буркхардт Мунк, командующий австрийской кавалерией, был убит в стычке, как и Роберт де Брезе, брат Пьера, королевского министра. Поздним вечером оставшиеся швейцарцы были перебиты в винограднике, прилегающем к хоспису, или погибли в огне, охватившем башню, в которой некоторые из них забаррикадировались. За несколько часов до этого 600 соратников, которых они оставили на милость врага на берегу Бирса, погибли все до последнего. Из 2.500 человек, составлявших швейцарскую армию, в живых осталось около 200 израненных бойцов, которым удалось пробиться из колонии прокаженных и укрыться в Базеле. Горцы остались верны клятве, которую они дали накануне, заявив: "Мы отдаем наши души Богу, а наши тела — живодерам". Вечером, когда измотанные усталостью бойцы Бюэля возвращались в свой лагерь, некоторые из них остановились перед австрийским замком, чтобы объявить о своей победе. Когда их спросили, сколько из них погибло, они ответили: "Четыре тысячи".
Его дед, Людовик I, герцог Анжуйский, второй сын короля Иоанна II, находившегося в плену у англичан, был усыновлен королевой Неаполя, которая сделала его наследником королевства и графства Прованс (в то время являвшегося имперским фьефом). Это усыновление также дало герцогу потерявший всякий смысл титул короля Иерусалима и даже определенные права на королевство Венгрия. Женившись на Изабелле, наследнице герцогства Лотарингия, Рене получил во владение герцогства Бар и Лотарингию. Поэтому, когда его старший брат, Людовик III, умер в Италии в 1434 году, Рене смог называть себя королем Неаполя (и Иерусалима), а в пределах Франции — герцогом Анжуйским, Барским и Лотарингским.
К сожалению, в то время Рене был пленником герцога Бургундского. В битве при Бюльневиле в 1431 году его пристрастие к турнирам и рыцарству заставило его возглавить кавалерийскую атаку против смертоносного огня пушек и лучников, что вскоре привело к его пленению. Рене провел несколько лет в тюрьме, занимаясь живописью, чтением и написанием стихов, пока в 1437 году герцог Бургундский не назначил за него выкуп в 400.000 золотых крон и не позволил ему уехать в Неаполитанское королевство, которое в то время подверглось нападению Альфонса V Арагонского, также заявившего права на эту корону.
Тогда король Рене мог рассчитывать на поддержку Папы, Флоренции и Генуи, но он неправильно оценил итальянских владык, высокомерно обращался со своими могущественными союзниками и вел свою кампанию вопреки здравому смыслу. Он поступил так, как поступил бы паладин XIII века: послал Альфонсу V свою перчатку с вызовом и предложил тому выбрать время и место битвы. Но если его армия и была вдвое меньше, чем у его врага, то король Арагона был вдвое более искусным полководцем и политиком, и поэтому в 1442 году Рене был вынужден вернуться во Францию без гроша в кармане, с перспективой того, что ему придется выплатить большую часть выкупа, который он все еще был должен герцогу Бургундскому.
Однажды ночью во время рождественских праздников, когда Дофин находился в Монбельяре, Жаме де Тилле, бретонский солдат, пользовавшийся большим расположением короля, вместе с магистром двора Дофина вошел в "апартаменты" Маргариты и застал ее лежащей на диване в окружении молодых дворян-поэтов, а комната освещалась лишь огнем камина. Жаме дерзнул поставить свою свечу поближе к дофине, чтобы полюбоваться этой картиной, и, выйдя из комнаты, обрушился на магистра за то, что тот позволил себе такое неосмотрительное поведение. Он также не постеснялся высказаться о неких распутных принцессах. Подобные слова он говорил и другим. Был ли он просто злостным сплетником или же пытался затеять какую-то коварную придворную интригу ― неизвестно.
О некоторых его нескромных высказываниях было доложено Дофине. После возвращения мужа она приписывала холодность к ней Людовика проискам Жаме и считала, что бретонец также настраивает против нее и короля. Хуже всего, ужаснее и невыносимее для нее были его слова, осквернявшие невинные поэтические вечера. Жаме и его сплетни разрослись в ее сознании до ужасающих размеров. Когда она входила в какую-либо комнату и видела его там, она поспешно поворачивалась и убегала. В своей комнате она разражалась горькими обвинениями в его адрес. Ее фрейлины, более закаленные в придворной жизни, не испытывали такого же негодования, хотя и обожали свою госпожу. Когда Жаме, видимо, несколько испугавшись своего успеха, проявил желание загладить свою вину перед Дофиной, дамы убеждали ее выслушать его, но она решительно отказалась.
Во время своей последней болезни, охваченная лихорадкой и сотрясаемая приступами кашля, Маргарита лежала на кровати, став жертвой кошмара, которым стал для нее Жаме де Тилле. Пытаясь облегчить ее мучения, ее первая фрейлина сказала ей, что она не должна быть такой меланхоличной. Но юная страдалица с горечью ответила, что у нее есть все основания для этого, потому что слова, порочащие ее, были совершенно ложными. В порыве отчаяния она поклялась бессмертием своей души, что никогда не делала и даже не думала делать ничего такого, что можно было бы поставить ей в вину.
Ее лихорадка усилилась. Посторонний шум настолько угнетал ее, что в Шалоне запретили звонить в церковные колокола. К среде, 11 августа, она временами находилась в полубредовом состоянии. "Ах, Жаме! Жаме! ― кричала она ― Вы добились успеха! Если я умру, то только из-за вас и тех ужасных слов, которые вы говорили обо мне без причины и повода! Клянусь Богом, моей душой и крещением в купели, да поразит меня Бог, если я говорю неправду! Я не заслужила этого и не сделала ничего плохого моему господину!" Пьер де Брезе вышел из покоев Дофины очень растроганный, пробормотав: "Очень жаль, что эта дама так страдает от боли и гнева".
Состояние Дофины быстро ухудшалось. Она перестала говорить о Жаме. В понедельник 16 августа, в сумерках, Маргарита впала агонию. Незадолго до этого она приподнялась на постели и воскликнула: "Я клянусь своей бессмертной душой, что никогда не сделала ничего плохого Монсеньору!"
Уже стемнело, когда Дофина исповедовалась и приняла последние обряды. Затем одна из ее фрейлин вошла в комнату и громко сказала: "Мадам Дофина должна простить Жаме".
Роберт Пуатевин, ее духовник, а также врач, ответил, что Дофина уже сделала это, и что она всех простила. Однако принцесса нашла в себе силы возразить, что это не так. "Спасите вашу душу, Мадам, простите его, Вы должны это сделать", — заявил Роберт. "Нет, — задыхаясь повторяла Дофина, — нет!" Придворные дамы, которые были там, настаивали: "Мадам, Вы должны простить всех, если хотите, чтобы Бог помиловал Вас, и Вы должны сделать это добровольно". Маргарита на мгновение замолчала но затем, повысив голос, чтобы все могли ее слышать, она смогла сказать: "Тогда я прощаю его, от чистого сердца". Затем она вздохнула: "Если бы не моя вера, я бы раскаялась, что приехала во Францию". Чуть позже она в последний раз шевельнула губами и шепотом повторила: "Брось жизнь этого мира и больше не говори со мной о нем, он надоел мне больше, чем что-либо другое".
Решив наказать человека, чье злословие так серьезно навредило его жене, Дофин Людовик взялся за дело и провел его так гладко, что через шесть недель Королевский Совет приказал провести расследование. В ответ на показания многочисленных свидетелей против него (среди которых были фрейлины Дофины и даже некоторые вельможи двора) Жаме де Тилле все отрицал, пытался оправдаться и иногда утверждал, что не помнит, в чем его обвиняли. После этого расследование было прервано по какой-то загадочной причине. Однако в июне следующего (1466) года Дофин возобновил дело, и на этот раз в качестве свидетеля он привлек саму королеву. Ей нечего было сказать о Дофине и Жаме, однако ее показания подтверждают, что последний пытался распространять сплетни и об Агнессе Сорель. Он сообщил королеве, что ее муж-король хочет, чтобы она покинула Шалон раньше него из-за трудностей с жильем по дороге, однако он предположил, что это лишь предлог, и что на самом деле король хочет избавиться от нее. К сожалению, в то лето Дофин не пользовался влиянием при дворе, а Прекрасная Дама для всех была запретной темой. Поэтому расследование было окончательно прекращено, и Жаме де Тилле не потерял ни своего высокого поста, ни расположения короля.
В своей биографии Людовика XI Пьер Шампион утверждает, что Жаме де Тилле был приближенным Дофина и что Дофин использовал его для слежки за своей женой. Но это утверждение основано на неверном толковании единственного документа, устанавливающего связь между Людовик и де Тилле. Кроме того, это противоречит различным документам, которые ясно показывают враждебное отношение Людовика к Жаме.
На самом деле, документ, на котором Шампион основывает свою гипотезу о том, что Жаме де Тилле был приближенным Дофина, подтверждает следующие факты: 8 июня 1442 года Людовик выдал 3.000 флоринов некоторым из своих офицеров в Дофине. Половина этой суммы была разделена между одиннадцатью людьми, которые в свою очередь, решили, что четверо из их товарищей оказали такую большую услугу в Дофине, что оставшиеся деньги должны быть распределены между ними. Среди этих четырех человек был Жаме де Тилле, который был назначен "советником и камергером Дофина". Но сам Людовик не награждал Жаме, а Жаме был членом Совета Дофине, который не имел ничего общего с личным Советом Дофина, члены которого постоянно жили при его дворе. Что касается должности камергера, то она была чисто почетной, и именно король, а не Дофин, назначил Жаме де Тилле на эту должность в Дофине.
На самом деле Людовик и Жаме де Тилле никогда не имели никаких отношений ни до, ни во время, ни после 1465 года. Во время Прагерии Жаме принимал активное участие в борьбе против Дофина, и именно в награду за это он получил свой пост в Дофине. К 1443 году он настолько высоко поднялся в расположении Карла VII, что, по словам одного хрониста, вместе с Пьером де Брезе и другим сеньором стал одной из ведущих фигур при дворе. Вскоре он был назначен бальи Вермандуа и, таким образом, занял важное положение. Летом 1444 года он не сопровождал Дофина в его экспедиции в Швейцарию, а отправился в Лотарингию вместе с королем и Пьером де Брезе. Наконец, во время болезни Дофины Жаме был настолько близок к Карлу VII, что, когда врачи пришли доложить королю о состоянии принцессы, он остался с королем, в то время как всем остальным придворным было приказано удалиться. И хотя показания свидетелей во время следствия ясно показали его клевету, он был настолько в фаворе у короля, что, несмотря на этот скандал, сохранил свой высокий пост.
Более того, следственный протокол свидетельствует о том, что Людовик, вовсе не нанимал Жаме для слежки за своей женой, а был на самом деле тем, кто хотел заставить его искупить свою вину. Так, один из протоколов свидетельских показаний начинается так: "Жанна де Трю, дама де Сен-Мишель, в возрасте около сорока пяти лет, привлеченная господином, Монсеньёром Дофином, свидетельствовать против Жаме де Тилле, 11 октября 1445 года…". Конечно, нет необходимости искать дальнейшие доказательства, однако стоит отметить, что некоторые из самых ужасных показаний против Жаме были даны приближенными Дофина, такими как Луи де Лаваль, сеньор де Шатийон, и что когда расследование было возобновлено, именно Людовик убедил свою мать, королеву, дать показания против Жаме. Если Людовик и не был очень ласковым мужем, то он не был и человеком, который мог бы оставить безнаказанным зло причиненное его жене.
Однажды во время Пасхи Людовик отослал из своих покоев в замке Шинон всех, кроме своего близкого сторонника Антуана де Шабанна, графа де Даммартен. Взяв Шабанна под руку, он подвел его к окну. После нескольких минут непринужденного разговора дофин указал вниз. "Вот те, кто держит в подчинении Французское королевство", — заметил он. Шабанн увидел, что дофин указывает на гвардейцев короля, но предусмотрительно спросил: "Кого вы имеете в виду?" "Шотландцев, — ответил Людовик и добавил — но их можно обойти". "Как, милорд?" — спросил Шабанн. "О, это не займет много времени" — сказал Людовик.
Шабанн отмахнулся от этого рискованного разговора, сказав, что шотландская гвардия необходима для безопасности короля. Однако любопытство Шабанна было возбуждено, и вскоре он затронул больную для Дофина тему. По его словам, когда двор находился в Шалоне, люди думали, что король собирается наделить своего сына большими полномочиями и широко использовать его, поскольку он добился серьезной репутации.
"Если бы это было так, — ответил Людовик, — если бы я вел свою игру умно, я бы добился успеха. Но, как видно, меня обманули; король не сделал для меня того, на что я имел основания рассчитывать".
После этого Дофин перевел разговор на дела Савойи и поручил Шабанну миссию к герцогу, обещая хорошо вознаградить его за добрые услуги.
Несколько недель после возвращения Шабанна из Савойи Людовик не возобновлял их беседы, но однажды, вероятно, в конце мая, когда Дофин возвращался в Шинон из Разилли, где король расположился с Агнессой Сорель, ему передали, что он хочет поговорить с графом де Даммартен. Как только граф подъехал, Дофин резко пришпорил коня и, когда они оказались вне пределов слышимости, обнял Шабанна за плечи и сказал ему: "Послушай, избавиться от этих людей не составит труда". "Что вы имеете в виду?" — спросил Шабанн. "Да так, ничего сложного. У меня пятнадцать или двадцать арбалетчиков и тридцать лучников, или около того. У тебя ведь есть лучники, не так ли? Ты должен одолжить мне пять или шесть".
Они немного поболтали о мастерстве графских лучников, а потом Дофин вдруг сказал: "Пошлите за ними". "Но, государь, с этим делом так просто не справишься, ведь у короля наготове латники, и все они находятся неподалеку". "О, у меня достаточно людей". "Но как вы собираетесь провернуть это дело?"
"Замок Разилли не охранялся, — заметил Людовик, — любой желающий может войти в него". Дофину с его лучниками и рыцарями его двора не составило бы труда проскользнуть туда один за другим. Карл, граф дю Мэн, был на его стороне и обещал привлечь капитана королевских войск. "Меня также поддерживает дом Лаваль и другие бароны".
Шабанн возразил: "Я вполне допускаю, что люди Лаваля побуждают вас к этому, но это только в их собственных целях".
Дофин проигнорировал это замечание. "Поскольку у меня есть все те, кого я назвал, я не могу не победить, когда мы окажемся внутри замка. Правда, есть один-два небольших нюанса, когда нам придется быть начеку, но нам не о чем беспокоиться".
Шабанну не понравилась эта шаткая схема. Он указал, что как только Дофин овладеет Разилли, королевские латники с легкостью с ним справятся.
Людовик сказал ему, чтобы он не беспокоился, и что дело будет улажено, а Шабанн получит достойное вознаграждение. "Я буду к вам так щедр, как никогда прежде, и позабочусь о том, чтобы у вас было достаточно власти. Ибо я намерен сделать так, чтобы вы были так близки к королю, что будете спать в его покоях. Что касается королевских миньонов, то мы позаботимся о том, чтобы и они были довольны".
Дофин добавил: "Я знаю, что вы любите сенешаля [Пьера де Брезе], как и я сам. Я доволен, что он управляет так, как привык, но это все будет под моим контролем. Поверьте мне, это дело не представляет никаких трудностей. Ничего не может быть проще".
Ничего не могло быть проще, означало, что Дофин хотел отстранить короля от государственных дел и, не мешая правительству, встать во главе его. Впрочем Людовик вскоре отказался от этой идеи, которую он вряд ли когда-либо воспринимал всерьез.
Беседы Дофина с Шабанном, несомненно, были искажены, так как они взяты из показаний Шабанна уже после того, как он переметнулся на другую сторону.
Жан де Дайон, один из самых искусных членов его двора, начал вести долгие беседы с королем, после чего являлся с таинственными докладами к своему господину. Дайон и другие члены свиты Дофина, такие как Луи де Лаваль, сеньор де Шатийон, Жан де Бюэль, поступивший на службу к Дофину во время его экспедиции в Швейцарию, и Луи, брат последнего, проводили время в совместных заговорах. Поэтому, когда дело дошло до безрассудных предприятий и экстравагантных планов, его приближенные вскоре превзошли Дофина. Однако к середине лета, то ли устав от этой игры, то ли осознав, что постепенно теряет над ней контроль, Людовик временно отстранил де Бюэля и Дайона от занимаемых ими должностей. В то же время Антуан де Шабанн пришел к выводу, что Дофин должен спасать себя как может, и решил связать свою судьбу с королем и де Брезе.
Пока Дофин был занят составлением и разбором планов, король воспользовался изобретательностью анжуйцев вернувшихся ко двору, хотя и не в Тайный Совет короля. В июне на перекрестке дорог между Разилли и Шиноном они разыграли пассаж из романа артуровского цикла, под председательством самого короля и восхитительной Агнессы. Лагерь охранялся четырьмя великолепно одетыми сеньорами, и ни одна дама не могла пройти туда, если ее не сопровождал доблестный рыцарь или оруженосец, готовый преломить два копья ради ее любви. Король Рене, поэт своих несчастий, выступал на турнире в черных доспехах, на черногривом коне и с черным копьем в руке. Пьер де Брезе участвовал в турнире вместе со многими приближенными короля, но победа досталась печальному рыцарю ночи, Рене. Позже Рене организовал для короля и его двора еще один пассаж, на этот раз в Сомюре, где победителем был объявлен зять Рене, Ферри де Лоррен. Однако англичане во время этих забав все еще контролировали Гиень и Нормандию, с разграбленными церквями, опустошенной сельской местностью, обезлюдевшими городами с разрушенными домами. Северная Франция представляла собой печальное зрелище.
Людовик не ждал этого момента, чтобы всерьез воспользоваться властью, которой он обладал в Дофине. Уже, с 1440 года, когда отец передал ему частичное управление, он постоянно поддерживал связь с чиновниками провинции, заваливая их приказами и распоряжениями, несмотря на все дела, которые занимали его в других местах. Он работал над стимулированием экономики своих городов, изучал распределение налогов, реорганизовал существующую денежную систему и начал программу судебных реформ. Где бы он ни был и что бы ни делал, забота о хорошем управлении своей провинцией никогда не покидала его. Так, он составил некоторые из своих ордонансов "в городе Понтуаз" (лето 1441 года), "в местечке перед Эксом" (август 1442 года), в Л'Иль-Журден, где он осаждал графа д'Арманьяка (январь 1444 года), в Лангре, в июле того же года, где он собирал своих живодеров для похода к Базелю, в Альткирш, через три дня после поражения швейцарцев, в Эльзасе, в Монбельяре и, наконец, при дворе, где под давлением своего отца оставался праздным.
Две недели спустя он подтвердил привилегии Монтелимара, освободил город от налогов и субсидий, предоставленных Штатами, дал его жителям право избирать своих собственных чиновников юстиции и пообещал, что город никогда не будет подчиняться никакой другой власти, кроме власти Дофина. Чтобы стимулировать развитие города, он также решил, что те, кто поселится в нем, будут освобождены от налогов на десять лет. Наконец, он регламентировал некоторые сферы общественной жизни и, среди прочего, приказал удалить женщин дурной репутации из трактиров и таверн, разместить их в "публичном доме" и обязать их носить на их платьях красный бант, "который является отличительным знаком развратных девиц". Два года спустя Людовик также предоставил городу право организовывать две ярмарки, иметь апелляционный суд и привилегию быть местом расположения соляного склада, владельцы которого не должны были платить пошлину.
Увидев, что Кремьё обезлюдел и обнищал, Людовик обнаружил, что, как и в других городах, торговля, которая когда-то там процветала, по сути, была торговлей, которой занимались евреи. Но евреи были вынуждены покинуть Дофине, чтобы избежать тяжелых налогов, которыми их облагали. Поэтому, чтобы возродить Кремьё, Дофин решил, что в течение 20-и лет иностранцы, поселившиеся там, будут освобождены от налогов, установленных провинциальными Штатами, а евреи, живущие там или приехавшие туда жить, должны будут платить только унцию серебра вместо полумарки, которую они должны были платить в прошлом. Подобные меры также способствовали тому, что евреи стали селиться и в других городах провинции. Однако Людовику было трудно убедить своих подданных отказаться от давно существующих предрассудков. Штаты обратилось к Дофину с просьбой изгнать евреев, которых обвинили в разорении страны за счет ростовщичества (это была обычная жалоба в Средние века). Однако Людовик и его Совет не только отказались удовлетворить эту просьбу, но и в ответ подчеркнули, что евреям должно быть позволено жить там, где они пожелают, на всей территории Дофине.
Самой зрелищной из битв Людовика была битва с епископом Гапа, Гоше де Форкалькье. Этот прелат подстрекал жителей своей епархии нападать на французские войска, направлявшиеся в Италию, оказывал энергичное сопротивление офицерам, прибывшим для расследования его дела, отказывался допустить хождение денег Дофине в своих владениях, взимал любые налоги, какие ему заблагорассудится, и вообще не признавал никакой другой власти, кроме своей собственной. Похоже, что он перевоплотился в епископа города Гап, который в VI веке отправился в бой, вооружившись свинцовой булавой, чтобы убивать своих врагов, не опасаясь быть обвиненным в пролитии христианской крови. Однако Людовик продолжал оказывать давление с помощью своих следственных комиссий до тех пор, пока жители Гапа сами не потребовали его вмешательства. Поскольку епископ был упрям, Дофин конфисковал церковные бенефиции епархии и приговорил город к выплате штрафа в размере 3.000 экю. Возмущенный Гоше де Форкалькье объявил интердикт, массово отлучил от церкви офицеров Дофина и отправился искать поддержки в Риме. Однако вскоре Людовик добился от Папы очень выгодного соглашения: епископ был вынужден приехать и смиренно просить Дофина о прощении, признать его суверенитет и снять отлучение; что касается Людовика, то он освободил людей Форкалькье, которых держал взаперти, и отменил штраф, наложенный им на город Гап.
Взаимоотношения, между Дофине и королевским двором, были отравлены дерзкими, жадными и беспринципными паразитами, которые, живя за счет собственных интриг, были готовы на предательство ради денег и которые иногда оказывались пойманными в собственную ловушку. Гийом Мариетт, секретарь Дофина и нотариус короля, принадлежал к этой породе людей. В начале 1447 года он отправился с Людовиком в Дофине и вскоре был послан с миссией ко двору, что дало ему возможность попробовать свои силы в деликатной профессии двойного агента. После блестящего рассказа Пьеру де Брезе о деятельности Дофина, он вернулся в Дофине, чтобы поведать Людовику, как де Брезе настраивает его отца против него. Вернувшись к королевскому двору в июне, он добился аудиенции у короля. Дофин, объяснил он Карлу, планировал вернуться ко двору, чтобы захватить власть. Он и его сторонники утверждали, что король управлял страной настолько плохо, что ничего хуже сделать было нельзя, и что как только Франция избавится от своего государя и его глупостей, все будет хорошо. Карл VII, который умел здраво судить о людях, за исключением своего сына, холодно воспринял эти откровения. Однако он не знал, что Брезе сочувствовал Мариетту или, по крайней мере, с вниманием выслушивал его россказни. Четыре месяца спустя (октябрь 1447 года) обвиненный в подделке документов, Мариетт был заключен в тюрьму в замке Лош, затем переведен в Лион и посажен в кандалы. Сумев бежать, он был пойман Жаком Кёром, другом Людовика, но снова сбежал. Хотя он устроил заговор против своего господина и в его вине никто не сомневался, он все же отправился в Дофине, несомненно, надеясь искупить "откровения", которые он сделал де Брезе и королю, предоставив Людовику еще более важную информацию.
Как только он ступил на территорию Дофине, его арестовали и бросили в тюрьму. Людовик, который немедленно послал людей допросить его, позаботился о том, чтобы приставить к ним королевского офицера: что бы Мариетт ни говорил, он не хотел подвергаться риску быть обвиненным в заговоре. Когда 3 марта 1448 года агенты Карла VII и Людовика подвергли Мариетта пыткам, он заявил, что все было делом рук де Брезе. Именно де Брезе поручил ему придумать историю о заговоре Дофина, чтобы он мог использовать ее в разговоре с королем.
С разрешения Дофина Мариетт был доставлен в Париж для суда. В какой-то момент ему пришлось столкнуться с де Брезе, но и тогда он остался при своем мнении. Приговоренный к смерти, он был переведен в Тур, где его обезглавили. Когда Мариетт был осужден, Дофин немедленно выступил против Пьера де Брезе. Основываясь на признании Мариетта, друзья Людовика в Королевском Совете обвинили де Брезе в том, что он настраивал короля против его сына. Тогда де Брезе обратился к Карлу VII с просьбой о немедленном судебном разбирательстве, которую тот удовлетворил, и дело было передано в Парижский Парламент. Возможно, не случайно, что Агнесса Сорель, которая использовала свое влияние на короля, чтобы служить де Брезе, прибыла в Париж в то же самое время. В любом случае, де Брезе вскоре был освобожден от ответственности Парламентом. Судя по тому, как Карл VII помиловал его, похоже, что он признался, что имел тайные переговоры с Мариеттом до встречи с королем. Карл ловко справился с этой проблемой. Он заявил, что, скрыв свои отношения с предателем, сенешаль Пуату совершил лишь незначительный проступок, который его заслуги перед Францией с лихвой искупают. Более того, поскольку Мариетт был упорен во лжи в своих обвинениях против де Брезе, король не беспокоился о том, насколько то, что он сказал о Дофине, было правдой или нет; поэтому он никогда не уточнял, считает ли он своего сына невиновным в обвинениях в заговоре против него.
Находясь в Шамбери, Дофин уговорил герцога Савойского женить своего наследника Амадея на