Страница 30 из 127
Из депеш, которые Вальперга писал в течение следующих двух месяцев, впервые вырисовывается точная картина деятельности Дофина, занимающегося своим искусством, которое было главны в его жизни, — искусством переговоров. Некоторые обороты речи, кажется, воспроизводят сам звук его голоса, и через этот портрет легко понять, как Людовик попеременно вызывал отчаяние и восхищение у миланского посла. Он играл перед Просперо роль, но иногда он также позволял собеседнику мельком увидеть его истинное лицо. В течение этих месяцев, которые были самыми значимыми в его жизни, он разыгрывал свою дипломатическую комедию с интенсивностью и энергией, совершенно несоизмеримыми с ее целью.
После первой встречи с Вальперга Просперо попытался убедить Дофина, что ни он, ни герцог Миланский не несут ответственности за ситуацию, в которую савояр попал по собственной вине. Людовик ответил, что, если бы положение Джакомо не было так плачевно, он не преминул бы "заставить его увидеть, что он ужасный человек". Но не подобает принцу обижать обиженных. Что бы кто ни говорил, "Джакомо ди Вальперга проиграл, и проиграл все, находясь под защитой Дофина". Что бы ни случилось, он сделал бы для своего сторонника все, что было в его силах. По настоянию Дофина Просперо согласился, вопреки своему желанию, снова увидеться с Вальперга… и поспешил написать своему господину, чтобы получить дальнейшие указания. 8 февраля Людовик угрюмо сказал ему:
Просперо, поскольку вам поручено предложить всего 12.000 флоринов, дело кажется настолько далеким от завершения, что лучшим и самым быстрым решением, я думаю, будет отказаться от нашего договора.
Затем он резко добавил:
По правде говоря… когда я сравниваю написанное герцогом Миланским с его словами, то ли из-за трудности языка, то ли по какой-то другой причине, я не могу понять ни "да", ни "нет" его решения относительно компенсации Вальперга […] В любом случае, поскольку в настоящее время я не могу заплатить Джакомо деньгами или помочь ему иным способом, я, по крайней мере, хочу удовлетворить его по-своему, связав его судьбу со своей.
Подчинившись желанию Дофина и выслушав его жалобы на скупость миланского герцога, Просперо утверждал, что при наличии самой доброй воле в мире, а Бог свидетель, что он полон доброй воли, он не может ничего сделать, кроме как надеяться, что Джакомо удовлетворится скромным предложением и потребовал окончательного ответа. Людовик ответил:
Хорошо, раз уж ты вынуждаешь меня к этому [Дофин отказался от Вы в пользу более интимного Ты], я выскажу тебе свое решение. При условии, что Вальперга получит замок, небольшой ежемесячный доход и 18.000 флоринов наличными, ты можешь устроить наш союз, как тебе будет угодно; и чем больше ты сделаешь для герцога Милана, тем счастливее я буду…
Просперо еще раз написал своему господину письмо с просьбой дать ему инструкции, которые, по его словам, должны быть точными, поскольку "мы имеем дело с человеком, который говорит ясно и который, следовательно, хочет, чтобы с ним говорили так же". Хотя его смущало то, что Людовик придавал значение мельчайшим деталям дела Вальперга, Просперо заметил: "Дофин чрезвычайно способен к искусству вести дела, и он делает замечательные наблюдения".
Однако, твердо стоя на своих позициях, Людовик изменил тактику и вступив в прямую связь со Сфорца, он сообщил последнему, что для того, чтобы снять свою оговорку, он готов принять аванс в размере 18.000 флоринов. Миланский герцог поспешил согласиться на это предложение, и Женапский договор, наконец, стал реальностью.
Дофин, конечно же, понимал, что эта дипломатическая кампания была несвоевременной и даже абсурдной. Но, будучи беженцем, он нашел способ утвердить своё Я. В ситуации Вальперга, который также был вынужден бежать, он увидел отражение своего собственного положения, и если он так яростно защищал Джакомо, то это была реакция против своего отца, который бросил его и позволил герцогу Савойскому захватить его земли. Более того, требуя абсолютной лояльности от других, он чувствовал те же обязательства по отношению к ним[34]. В то время это было все, что он мог предложить.
Однако, в то время, это было не единственным занятием Дофина. Тревожные новости дошли до него из Англии, где 17 февраля во второй битве при Сент-Олбанс армия графа Уорика была разбита ланкастерскими войсками, которые она пыталась остановить. Королева отбила у врага своего несчастного мужа, а сам Уорик бежал неизвестно куда. Однако, 4 марта, письмо от Антуана де Крой дало Людовику луч надежды: Уорик со своими оставшимися людьми присоединился к молодому Эдуарду, графу Марч, (старшему сыну герцога Йорка) и готовился атаковать армию королевы, которая в то время находилась в окрестностях Лондона. После долгих дней ожидания, в течение которых прибывал один гонец за другим, в Женапе появился дворянин из бургундского двора с письмами от самого Уорика. Новости, которые они содержали, были настолько неожиданными, что Людовик сначала отказался в них поверить. Уорик въехал в Лондон, где народ радостно провозгласил молодого Эдуарда королем Англии под именем Эдуарда IV. Королева и ее войска бежали в свои крепости на севере, а Уорик и новый король собирались пустить за ними в погоню мощную армию. От того, что произойдет дальше, зависела судьба Англии, а возможно, и судьба Дофина.
Однако в Бургундии ссора братьев де Крой и графа де Шароле продолжала поглощать всю энергию и мешать всем делам правительства. Людовик сказал Просперо де Камольи, что считает свое положение практически безнадежным. Разногласия между Дофином и герцогом вызывали у миланского посла учащенное сердцебиение. Гаст де Монтеспедон, посланник Людовика к его отцу, привез из Франции обычное послание: Карл приглашал сына вернуться ко двору, но не упоминал о гарантиях для герцога Бургундского. По настоянию графа дю Мэн, Людовик отправил Гаста обратно с четким заданием привезти уже конкретные обещания а не общие слова, от которых король мог отречься на следующий же день. "Так же, как Папа не может быть отлучен от церкви, король не может выступать в роли предателя", — сказал он Просперо.
Людовик теперь знал, что йоркисты движутся на север, где они будут сражаться с королевой и ее сторонниками на смерть. Несмотря на свою неприязнь к бургундскому двору, он посещал Брюссель, чтобы быть ближе к событиям. В начале апреля гонцы принесли ему долгожданную новость. 29 марта в ожесточенной битве при Таутоне в Йоркшире Уорик и король Эдуард разбили ланкастерскую армию, вынудив королеву Маргариту, короля Генриха и герцога Сомерсета бежать в Шотландию. В этой битве ланкастерцы потеряли не только тысячи солдат, но и многих своих сторонников из знати. Людовик был напрямую причастен к этой победе йоркистов, поскольку во время битвы можно было увидеть, как сеньор де Бард, под знаменем Дофина, сражается вместе с Эдуардом.
Однако самая важная новость пришла из Франции: король Карл, который с января часто болел, теперь находился в тяжелом состоянии.
Новости следовали одна за другой. В Англии Уорик и король Эдуард, казалось, укрепили свои позиции. Гаст вернулся из Франции с пустыми руками, но с подтверждением серьезности болезни Карла. Между Францией и Бургундией назревала война: французское правительство созвало дворян Нормандии, а Филипп Добрый в свою очередь предложил своим вассалам взяться за оружие. Новая ссора раздирала герцога Бургундского с его сыном. Отношения между Людовиком и его дядей были настолько напряженными, что казалось, они вот-вот рухнут. Камольи отмечал: